— Так вот, у Стефании на карте лежали все деньги. Платить штраф стало нечем. Она попробовала взять кредит, но после хакерской атаки на их выдачу был наложен годовой мораторий.
Чтобы накопить хоть сколько-то средств, забросила учебу и стала давать частные уроки. Естественно, травмы и беременность не позволили долго этим заниматься. Когда живот стал заметен, уехала очень далеко.
— Насколько?
— В Благовещенск, слышала о таком городе?
— Угу, там одна из палеонтологических международных баз расположена.
— А я вот, к стыду своему, даже не знал о его существовании. Ну да ладно. Население в полмиллиона людей. Преимущественно азиаты. Но и европейского типа достаточно. Короче говоря, не настолько маленький город, чтоб все друг друга знали, но и не настолько большой, чтобы им сильно интересовалась власть.
Родила она там. Сама. В ванне с водой, насмотревшись видео-рекомендаций в сети и прочего шлака. В итоге у неё появился ребенок, но не было ни здоровья, ни работы, ни образования. В следующую пятилетку ей присвоили шестую касту. Сына она прятала. Пособие тратила на приобретение детского питания через третьи руки. Устроилась работать ночами на утилизатор, чтобы успевать выуживать детские вещи и игрушки перед переработкой. Обучала его сначала сама, потом приобретала программы якобы для себя. Собственно, по этим программам её и отследил искусственный интеллект. Передал информацию соцслужбам. Те приехали и забрали ребенка. Елисею на тот момент было десять.
Стефанию судили, признали виновной сразу по ряду статей. Хотели отправить в колонию на луну, но из-за здоровья амнистировали. Только стерилизовали. После расставания с сыном целей у неё в жизни не осталась. Как это часто бывает с гражданами нижней касты, она пристрастилась к дешевому алкоголю и спилась.
— Она умерла? — севшим от волнения голосом спросила Фрося.
— Нет. Год назад я нашел её и определил в реабилитационный центр. Она жива, но практически ни на что не реагирует. Я навещал её несколько раз.
Praeteritum IX
На брезе же том блаженному князю Петру на вечерю его ядь готовляху. И потче повар его древца малы, на них же котлы висяху. По вечери же святая княгини Феврония ходящи по брегу и видевши древца тыя, благослови, рекши: «Да будут сия на утрие древие велие, имуще ветви и листвие».
«Повесть о Петре и Февронии Муромских»
Боярин Ретша, взмокший от усердия, порол конюха. Медленно, с оттяжкой, всей своей сущностью отдавшись исполнению наказания. Из прокушенной конюхом губы текла кровь. С боярина тёк пот. Солнце щедро лило свой свет. Каждый удар хлыстом отдавался для Ретши болью в правом боку и слева в груди. Это конюху, лентяю, хорошо. Лежит, на дыбе растянувшись, прохлаждается. Стонет едва. А что спина крест-накрест располосована — не беда. Водицей соленой польют, и через пару дней оклемается. В следующий раз за лошадьми следить лучше будет. Кобыла от жеребца милостного, черная, с ярко-рыжей гривой, за шесть гривен серебра купленная, на мокром бревне поскользнулась и угодила копытом в трухлявый сруб. С той поры и захромала. Теперь только прирезать. Кто виноват?
Сын-балда, что носится по городу на всех парусах, хотя ясно сказано, что лишь княжеские гонцы могут рысью да галопом коня пускать за стенами детинца? Так помосток тот был через Обь, аккурат по въезду на Княжью гору, вроде и не город. Хотя паршивец сказать мог бы, а не в тишь лошадь в денник ставить. Глядишь — выходили бы.
Или козлинобородый княжий тесть, что должен был по весне все мощеные улицы проверить да брёвна гнилые заменить? Так тому разве кто указ. Это пока Кирияна в невестах у Давида Юрьевича ходила, он, Ретша, мог со старым груздём на равных разговаривать, а сейчас?! Нет, вроде бы и не поменялось ничего, также вхож боярин в палаты княжеские, также право имеет на место своё и за столом, и на совете. Пока. Но уже мужи Муромские кидают красноречивые взгляды и губы кривят не прячась. Да и князь Владимир слова доброго не скажет, все смотрит сквозь.
И Кирияна — дура-баба! Не смогла за два года сотника приветить да приласкать, всё своими кровями кичилась.
Свезло как-то в молодости Ретше взять в плен одну из дочерей хана Атрака. Привез он красавицу — половчанку к себе на двор и оставил жить. Та ведь даже христианкой не была, а посему штраф платить баснословный[20]да супругой распускаться не пришлось. Так и нажил от законной жены сына, а от рабыни — дочь.
Теперь сидит эта дочь в светёлке да слезы льет: мол, опозорили её бедную, несчастную.
20
«4. Аще же пустит (разведется) боярин жену великых бояр, за сором ей 300 гривен, а митрополиту 5 гривен золота, а менших бояр гривна золота, а митрополиту гривна золота; а нарочитых людий 2 рубля, а митрополиту 2 рубля; простой чади 12 гривен, а митрополиту 12 гривен, а князь казнит». Устав князя Ярослава о церковных судах (пространная редакция) XI–XIII вв.