Каким-то образом он смог рассмотреть строение изнутри, хотя света нигде не было. Эндрю не ожидал увидеть ничего особенного, но пол хижины оказался земляным, стены – некрашеными, и в помещении не было никакой мебели. В одном углу стояло ухоженное дерево с ярко-красными листьями, которое почти идеально соответствовало своей формой и композицией понятию бонсай [111]. Оно достигало его пояса. Прямо за деревом лежала куча белых костей, которые Эндрю не стал пристально рассматривать, но почему-то сразу понял, что кости – человеческие.
В центре помещения зияла дыра, из которой воняло нечистотами; что-то заставило его подойти к ней и заглянуть внутрь. Он увидел уходящий вглубь колодец, изнутри заросший мхом и какими-то растениями, стебли которых соблазнительно извивались под воздействием неосязаемого ветерка, и в голове у него возник образ танцовщицы с Ближнего Востока. Движения стеблей гипнотизировали, и Эндрю долго не мог оторваться от этой картины и отойти от колодца. Голова у него кружилась, как будто он был пьян, и тут мужчина понял, что не знает, сколько времени он провел у колодца. В ногах покалывало, как будто они онемели, а глаза были воспалены, как если б он долго смотрел в одну точку не мигая.
Неожиданно Эндрю почувствовал, что ему необходимо выйти отсюда. В помещении была еще одна дверь (или это была та же самая? ему было все труднее ориентироваться в пространстве и следить за временем), он вышел из нее и оказался на другой тропе, которая привела его через лес еще к одной глинобитной хижине. Пройдя мимо нее, Эндрю увидел еще одну хижину, а потом еще… и еще. Они странной нитью тянулись через лес, который был совсем не похож на лес, который Эндрю помнил, когда оказался здесь в первый раз. Тропа шла мимо холмов, покрытых мхом, по высоте не ниже взрослого мужчины, и у него было неприятное ощущение, что зашел он гораздо дальше, чем нужно.
Тропинка, по которой он шел, стала мягкой, а не жесткой грунтовой, как ранее, и, посмотрев под ноги, Эндрю понял, что шагает по ленте сочной травы, которая вилась по зеленому лесу в сторону глиняных строений у подножия черной горы. В конце тропинки, прямо перед входом в деревню, он увидел белеющий силуэт, напомнивший ему растения в колодце, которые танцевали для него танец живота. Эндрю взволнованно бросился вперед, не отдавая себе отчет в причине этого волнения.
А потом он все понял.
Это была женщина из его сна. Или, правильнее было бы сказать, женское существо из его сна. Оно манило его, приглашало к танцу. Страсть, которую он испытывал к ней…
к существу
…напомнила ему о его страсти к Робин в то время, когда они только начали встречаться, о том страстном желании, которое он вновь почувствовал, когда они приехали сюда, хотя, судя по воспоминаниям Робин об этом месте, ее ощущения значительно отличались от его. Его возбуждение достигло пика, и хотя это мешало ему бежать, Эндрю продолжал свой путь – он должен был как можно скорее добраться до этого существа, хотя и не представлял себе, что будет потом.
Оказавшись ближе, он понял, что существо не одно. Другие, похожие на него, разгуливали вокруг раздетые, и то, что среди них было много мужских особей, заставило Эндрю притормозить.
– Иди ко мне, – призывало существо в танце. – Иди ко мне…
Сейчас Эндрю мог посмотреть на развернувшуюся перед ним картину более объективно, и способность мыслить критически пробилась наконец сквозь туман, который окружал его с того самого момента, когда он подошел к колодцу в хижине. То, что он увидел, было невозможно, и тем не менее Эндрю воспринимал это безо всяких вопросов. Он наткнулся на деревню этих существ – или его привели к ней. Все они были похожи, но совсем не одинаковы. Эндрю видел мех и чешую, рога и хвосты. В стенах домов были явно видны кости, вмазанные в глину, а на земле между зданиями валялись бесформенные, без костей, гниющие трупы.
Эндрю понял, что на Робин и ее подруг напали существа вроде этих, и подумал, не поэтому ли он испытал такой подъем чувств по отношению к ней именно здесь, где он смог на уровне подсознания почувствовать в ней эту червоточину и захотеть ее еще больше.
Эндрю пытался убедить себя, что подобные мысли – сущее безумие, но, несмотря на это, никак не мог полностью отказаться от этой идеи. Особенно когда вспоминал о своей собственной реакции на ее откровенный рассказ о нападении. Вместо того чтобы тут же свернуть каникулы, как этого хотела Робин, и задуматься о тех воспоминаниях, которые мучили ее, он настоял на том, чтобы они остались, и даже рассматривал варианты, как продлить пребывание в этих местах.