Ночью Кэрри приснился кошмар, будто Лью Хаскелл выкупил ее у Департамента социальной защиты, которому почему-то принадлежали права на ее жизнь. Так она превратилась в выписанную по почте невесту, и в самом центре дьявольского стойла, среди сотен грязных женщин, из грудей которых выкачивалось молоко, Лью надел ей кольцо на палец и оковы на запястья, после чего наклонил ее и грубо вошел в нее сзади. Она выпрямилась, рыдая от боли и унижения, и из нее с отвратительным хлюпаньем вывалился младенец и упал на пол. У него был рог как у носорога, клешни как у лобстера, копыта как у козла, и нос как у свиньи.
– Мама! – крикнул он ей голосом как у вороны.
Воскресенье Кэрри провела дома в одиночестве, почти не вылезая из кровати.
В понедельник она рано пришла на работу. По дороге купила номер «Сан-Франциско кроникл», чтобы прочитать его на работе. Даже после того, как ему была посвящена половина первой страницы в воскресном издании, Лью Хаскелл оставался новостью № 1, и на первой странице была помещена его фотография, на которой у него был вид абсолютного безумца. По обеим сторонам фото размещались две статьи о нем. Фото его жены и сына в прессу не попали, но Кэрри позвонила Дэйву Вашингтону из Департамента полиции, и тот сказал, что можно подъехать и посмотреть на них. Санчес не возражал, так что она отправилась в полицейское управление, где Дэйв положил перед ней три папки.
– Вот женщины, которых он удерживал у себя, – сказал он, открывая первую. В ней лежала стопа снимков толщиной в несколько дюймов.
Кэрри взглянула на первый. С него прямо в объектив камеры смотрела латиноамериканка на фоне белой стены, одетая в какую-то, похожую на медицинскую, одежду. Ее лицо было абсолютно пустым, а глаза – мертвыми, будто она все еще стояла на четвереньках в высокотехнологичном стойле Хаскелла, намертво связанная с доильным аппаратом.
Кэрри закрыла папку – этого ей оказалось достаточно. Фото взбудоражило ее гораздо больше, чем она могла предположить.
– А это, – сказал Дэйв, придвигая ей следующую папку, – его жена.
Кэрри медленно просмотрела фотографии, шокированная жутким физическим состоянием, в котором находилась жена Хаскелла. В интересах следствия ее фотографировали такой, какой обнаружили, – то есть привязанной грубым пеньковым шпагатом к кровати в спальне, которая была совершенно белоснежной и напоминала комнату Энн-Маргарет в «Томми» [80]. Ее щеки провалились, как у живого трупа, ребра и ключицы выпирали, отчего она напоминала скелет. Глаза закрыты, рот приоткрыт, губы тонкие, белые, покрытые струпьями. На остальных фото были увеличенные изображения синяков и порезов, покрывавших ее тело, а также выпирающих суставов и костей, которые доказывали ее смертельное истощение.
Кэрри отложила фото в сторону, не в силах смотреть на них.
– А вот и сын, – Дэйв открыл обложку последней папки.
У мальчика была морда рептилии.
Кэрри задержала дыхание и почувствовала, как ее охватывает ужас. У сына Лью была коричневатая кожа, покрытая чешуйками, глаза насекомого, два дыхательных отверстия вместо носа и безгубый рот, который казался слишком широким для удлиненной головы.
Но это было еще не все. Когда они его обнаружили, юноша был гол, так что его таким и сфотографировали, и Кэрри увидела у него на животе шерсть, похожую на кошачью, и короткий хвост, который торчал прямо над ягодицами. Его эрегированный пенис был сильно ободран, как будто парень тер его о терку для сыра.
Кэрри подумала о Хуане и мальчике-носороге и о том неизвестном ребенке, которого она видела на фото в галерее. У нее возникло страшное подозрение. Поблагодарив Дэйва за фото, Кэрри вернулась в офис, где сообщила Санчесу, что отправляется на встречу с Розалией. Это не входило в ее прямые обязанности; кроме того, сейчас у нее на руках находился десяток гораздо более срочных дел, но было кое-что, что она хотела выяснить для себя.
– Почему бы тебе не взять отгул на несколько дней? – предложил Санчес. – Я прослежу, чтобы твои подопечные не оставались одни.
– Со мной всё в порядке, – ответила Кэрри.
– Тебе пришлось многое пережить. Несколько дней отдыха…
80