— Марокканцам вилка не нужна, — сказал Ажулай; я посмотрела на него, благодарная за понимание, и увидела, что Манон уставилась на меня с нескрываемой неприязнью.
Ей не нравилось, что он уделяет мне столько внимания. Она ревновала.
— Манон, — сказал Ажулай, поворачиваясь к ней. — Ну же, ешь! Ты любишь les courgettes[68]. — Манон посмотрела на длинные брусочки цукини и слабо покачала головой.
— Я не могу, — прошептала она, закрывая глаза, как она делала это раньше. — Я сегодня нехорошо себя чувствую. Это не лучший мой день. — Она вздохнула, явно немного переигрывая.
— Ты обещаешь поесть позже?
Как он мог не видеть ее притворства?
— Да, Ажулай, — кротко ответила она.
Сейчас она была так не похожа на ту наглую и лицемерную женщину, во власти которой я была вчера и позавчера.
Я подняла остывшее бедрышко и откусила кусочек. Шкурка была румяной, и чувствовался вкус шафрана. Когда мы поели, все сполоснули пальцы в прохладной лимонной воде, а затем Баду пошел к фонтану и снова начал осторожно ходить по бордюру, расставив руки в стороны для поддержания равновесия.
Ажулай посмотрел на мой стакан, все еще полный, и налил себе еще. Я выпила свой чай, который уже не был горячим.
— Итак, — сказала Манон, наконец посмотрев на меня, — что вы думаете о моем туареге?
Я провела пальцами по ободку своего стакана. Ажулай ничего не сказал.
— Вы что-нибудь знаете о туарегах? «Покинутые богом», как называют их арабы, потому что никто не может навязать им свою волю. В пустыне они не подчиняются законам. Ажулай нигде не подчиняется никаким законам, правда? — спросила она его.
И снова он не ответил, его лицо ничего не выражало.
— Он — Восхитительный Бербер. Его имя означает «мужчина с синими глазами». Очень странно, не так ли? — продолжала она, все еще внимательно глядя на меня.
Что я должна была ответить? Снова наступила тишина, ее нарушало только жужжание мух и тихое дыхание Фалиды, которая стояла, сжавшись, у двери и наблюдала за нами.
— И в отличие от многих в этой стране и за ее пределами, туареги уважают своих женщин, — сказала Манон. — Не так ли, Ажулай? Туарегские женщины уважаемые и свободные. Они ходят, не закрывая лиц, и мужчины гордятся ими. Они не прячут свою красоту. Передача по наследству — как и получение наследства — распространяется на женщин. Почему бы тебе не рассказать нашей гостье о своих женщинах, Ажулай?
Я не понимала, почему она дразнит его. Но он не обращал на это внимания.
— Манон не хочет рассказывать мне, почему вы приехали в Марракеш, — сказал Ажулай. — Откуда вы знаете Манон, мадемуазель?
Я облизнула губы, взглянув на нее, и поставила свой пустой стакан на стол.
— Я приехала, чтобы найти брата Манон, — сказала я.
Лицо Ажулая застыло.
— Манон? — То, как он произнес ее имя, вызвало у меня плохое предчувствие. Он снова посмотрел на меня. — Вы… вы ищете Этьена?
Я поднялась так быстро, что краем юбки зацепила стакан и он, упав, ударился о керамическую плитку и разбился вдребезги.
— Вы знаете его? — спросила я, обходя вокруг стола. Он встал; мне пришлось поднять глаза, чтобы посмотреть ему в лицо. — Вы знаете Этьена? Он здесь? Где он? Прошу вас, скажите, где Этьен?
— Мадемуазель О'Шиа, — начал он. — Вы…
Теперь Манон тоже встала.
— Оставь нас, Ажулай, — сказала она громко и твердо; внезапно она перестала быть слабой беспомощной женщиной, какой казалась во время обеда. — Я хочу, чтобы ты ушел. Я сейчас поговорю с ней об этом.
«Об этом», — сказала она. Не «о нем».
— Мадемуазель О'Шиа, — снова произнес Ажулай. — Этьен…
И снова Манон остановила его.
— Ажулай! Это мой дом. Ты сделаешь как я скажу! — грубо оборвала она его.
Итак, она говорила с ним точно так же, как и со мной.
Ажулай открыл было рот, будто хотел возразить, но промолчал. Он схватил с края кушетки длинное полотно цвета индиго — свою чалму — и быстро зашагал через двор; его синее одеяние мелькнуло в воротах — и он исчез. Дверь с громким стуком закрылась за ним.
— Фалида, убери посуду и вымой ее. Баду, помоги ей, — приказала Манон.
Я осталась на месте. Когда дети унесли посуду и стаканы, Манон похлопала ладонью по кушетке.