— Идите сюда. Садитесь рядом со мной, — сказала она неожиданно дружелюбным тоном, и это встревожило меня больше, чем ее грубость.
Я не сдвинулась с места.
— Идите сюда, — снова сказала она, улыбаясь. — Присядьте возле меня, чтобы я могла рассказать вам, где найти Этьена.
Сглотнув, я сделала как она просила, и как только я оказалась рядом с ней, она взяла мою руку.
— Такая маленькая! — сказала она, поглаживая тыльную сторону кисти. — Эти руки говорят мне, что ты работала, но не очень тяжело, так, Сидония?
Я отметила, что она назвала меня по имени. Это прозвучало как-то по-дружески, как будто она была вправе так обращаться ко мне. А затем она схватила мою руку двумя своими руками и больно сжала мои пальцы. Я пыталась вырваться, но она не отпускала меня. Я была поражена ее силой и решила, что с ней надо быть осторожной.
— Я всегда работала, — отозвалась я, вспоминая о стирке, уборке в доме, приготовлении еды и работе в саду.
— Ты не работала так, как я. Работала не для того, чтобы выжить, — сказала она, и при других обстоятельствах я бы использовала слово «жеманство», чтобы описать, как она это сказала.
Я вспомнила, что Этьен рассказывал мне о своем детстве.
— Но… когда вы и братья были маленькими… Этьен всегда говорил, что вы вели жизнь привилегированного класса.
Она не ответила, и тогда я сказала:
— И у вас такой дом… Так жить… Конечно же, ваша жизнь не была такой уж трудной.
Она пощелкала языком, заставляя меня замолчать.
— У меня не всегда был такой роскошный дом, — сказала она.
Я была сбита с толку. Она провела своими пальцами по шишке на моем среднем пальце и затверделости на ладони, образовавшихся от многолетнего трения кисточки; правда, теперь затверделость смягчилась. Она продолжала поглаживать их.
— От чего это? — спросила она.
— От кисточки, — сказала я.
Она покачала головой, все еще улыбаясь своей ужасной улыбкой.
— Это становится все более интересным.
— Что? Что вы имеете в виду?
После продолжительного молчания она сказала:
— Ты же видела мои картины.
Прошло какое-то время, прежде чем я смогла осознать произнесенное ею.
— В доме? Те… это вы их написали? — Мой голос повысился на полтона.
— Ты мне не веришь? — лениво спросила она все с той же улыбкой.
— Нет. Я не о том; да, конечно, я вам верю. Просто… — У меня пропал голос.
Еще одна тайна. Этьен вырос с сестрой, которая рисовала, но никогда не упоминал об этом, когда смотрел на мои картины и говорил, что так мало знает об искусстве.
— Как вы научились рисовать? Это было во Франции? Вы у кого-то учились?
— Во Франции, Сидония? — Манон издала звук, лишь отдаленно напоминающий смех. — Во Франции? — повторила она: похоже, этот вопрос развеселил ее. — Ты думаешь, я училась во Франции?
— Но Этьен — он там изучал медицину. И Гийом… Да, я подумала, что и вы тоже…
И снова у меня пропал голос, когда я увидела выражение лица Манон. Теперь она уже не веселилась, она злилась.
— Конечно же я не училась во Франции.
Она явно считала меня идиоткой. Она вдруг снова улыбнулась. Я вздрогнула.
— А теперь расскажи мне о своих картинах.
— Пожалуйста. Можно не…
— Но я настаиваю. У нас приятная дружеская беседа. Ты рассказываешь мне то, что я хочу знать, а затем я расскажу тебе то, что хочешь знать ты.
Я прикусила щеку.
— Я рисую не так, как вы. Я рисую акварелью. Рисую растения. Птиц.
Во взгляде Манон мелькнуло что-то, что я не могла истолковать.
— Значит, Этьену нравилось, что его маленькая американская souris[69] рисует милые картинки? — В ее голосе слышалась насмешка.
Мне хотелось прикрикнуть на нее: «Я не мышь! Как ты смеешь?!» Вместо этого я сказала с максимальным спокойствием, на какое была способна в данной ситуации:
— Да, Этьену нравились мои картины. — Я больше не могла на нее злиться. Я знала, что она может внезапно замолчать и выгнать меня из дома.
— Он говорил тебе это? То, что ему нравились твои картины? Ты думаешь, ему нравятся такие приземленные вещи? Как ты считаешь, что он думает о моих работах?
Я покачала головой.
— Я не знаю. И я не знаю, почему вы на меня злитесь. Я сделала вашего брата счастливым, мадам. Неужели вы не хотите, чтобы он был счастлив?
Продолжая удерживать мою руку и все еще пристально глядя мне в лицо, Манон открыла рот и приблизила свое лицо к моему настолько, что я на секунду подумала, что она меня поцелует. Я машинально отвернулась, чтобы уклониться от ее рта, и Манон прикоснулась губами к моему уху.