Один дипломат, хорошо знавший положение дел на Ближнем Востоке[180], сказал мне: «Секрет дипломатии заключается в том, чтобы оказаться на вокзале, когда приходит поезд. Если вас нет на вокзале в это время, не жалуйтесь, что поезд ушел. Проблема в том, что поезд может прийти на многие вокзалы, так что позаботьтесь о том, чтобы в нужное время находиться сразу на всех».
В ноябре генеральный прокурор Ирана Мортеза Моктадеи заявил, что убить меня — святой долг каждого мусульманина, и тем самым подтвердил лживость заявлений о том, что фетва не имеет никакого отношения к государственным структурам Ирана. Аятолла Саней, инициатор объявлений о награде за мою голову, предложил, чтобы повсюду были разосланы боевые группы добровольцев. Затем, в начале декабря, я снова пересек Атлантический океан, направляясь в Канаду в качестве гостя канадского Пен-клуба. (Оказывали ли собратья по перу еще кому-либо такую единодушную поддержку? Если весь этот абсурд когда-нибудь закончится, остаток своей жизни я потрачу на то, чтобы хоть немного отблагодарить коллег за то тепло, поддержку и помощь, которые я от них получаю.) На вечернем приеме в Пен-клубе в Торонто выступавшие так много обо мне говорили, что кто-то прошептал мне на ухо: «Это просто бар-мицва какая-то»; так оно и было. Премьер-министр провинции Онтарио Боб Раэ поднялся на сцену и заключил меня в объятия. Он стал первым главой правительства, который открыто стоял рядом со мной на публике. (За кулисами, еще до начала мероприятия, он расцеловал меня для фотографии. Естественно, я вернул поцелуй.)
На следующий день в Оттаве я, среди прочих, встретился с министром иностранных дел Канады Барбарой Мак-Дугалл и лидером оппозиции Жаном Кретьеном. Я также выступил со свидетельскими показаниями перед парламентским подкомитетом по правам человека. Это повлекло за собой целый ряд событий. Спустя двое суток была принята резолюция с требованием, чтобы правительство Канады поставило этот вопрос перед ООН и добивалось бы его рассмотрения. Обращения во многие другие места, например Международный суд ООН, были быстро одобрены парламентом Канады при поддержке всех партий, и правительство приняло их к исполнению.
Новый поезд и новый вокзал. За это время я имел несколько дружеских встреч в Дублине — с новым министром иностранных дел Диком Спрингом и двумя другими министрами; а также с президентом Мэри Робинсон, по ее приглашению, в ее резиденции в Феникс-парке. Может, следующий на очереди президент Клинтон?
Я всегда знал, что борьба будет долгой; но теперь дело хотя бы сдвинулось с мертвой точки. В Норвегии политики, сочувствующие кампании против фетвы, заблокировали проект нефтяного соглашения с Ираном; в Канаде была заморожена кредитная линия в один миллиард долларов, обещанная Ирану.
Куда бы я ни отправился, я говорю, что борьба идет не только из-за меня. Даже главным образом не из-за меня. Она идет за такие важные понятия, как свобода слова и национальная независимость. Просто дело о «Сатанинских стихах» стало самым громким из всех дел писателей, интеллигентов, диссидентов и других прогрессивных деятелей, которых сажают в тюрьмы, подвергают гонениям и даже убивают повсюду в мусульманском мире. Художественная интеллигенция Ирана знает об этом не понаслышке, а потому именно она первой выступила с мужественными заявлениями, выражая мне простую человеческую поддержку. Известные мусульманские интеллигенты, поэт Адонис, романист Тахар бен Джеллун и многие другие, призвали положить конец иранским угрозам, не столько беспокоясь обо мне, сколько потому, что это борьба и за их права. Победить в этом случае означает одержать победу и в гораздо более важной битве. Проигрыш обернется весьма печальными последствиями для меня, но также и поражением в гораздо более серьезном конфликте.
Когда этот материал готовился к печати, появились известия о том, что Ясир Арафат осудил фетву, как направленную против ислама; вот и здесь, в Великобритании, печально известный демагог доктор Калим Сиддики, полагает, что пора «обеим сторонам забыть и простить». После четырех лет страданий и унижений, разумеется, есть что прощать. Но я приветствую даже такую сомнительную оливковую ветвь.
14 февраля 1993 года.
Вот я стою здесь, и мне все вокруг напоминает о том прекрасном, что есть в религиозной вере: ее способность приносить утешение и вдохновлять, стремление к духовному совершенствованию, естественное сочетание силы и утонченности. И, конечно же, я почитаю за особую честь приглашение выступить здесь именно сегодня, в четвертую годовщину пресловутой фетвы, выпущенной покойным ныне имамом Хомейни. Будучи студентом этого колледжа в 1965–1968 годах, когда здесь царили цветы и молодость, я бы счел идею о выступлении в Капелле Королевского колледжа, как мы говорили, нереальной; и все же повороты жизни непредсказуемы, и вот я стою здесь. Я благодарен здешнему капеллану и руководству колледжа за приглашение, которое я воспринимаю как жест солидарности и поддержки; поддержки не просто меня как личности, но и, что гораздо важнее, высоких моральных принципов — прав и свобод человека, которые были столь грубо попраны фетвой Хомейни. Ибо если Королевская капелла может быть названа символом всего, что есть лучшего в религии, то фетва стала символом всего, что в ней есть худшего.
180
Я имею в виду Джанни Пико, который сумел добиться освобождения многих заложников в Ливане. —