– Вот! – торжественно воздел над головой руку Кошко. – Два билета в первый класс до Смоленска. В спальном. С плацкартой! Через полчаса отправляемся, состав уже подали.
В третий раз за последние сутки Владимир Гаврилович окунулся в мазутно-угольные ароматы железнодорожного перрона. Кого только не перемалывала эта дымная громыхающая машина своими лязгающими челюстями – были тут и дамы в вуалетках и песцах, и господа в мягких шляпах и с бобровыми воротниками, и крестьяне-мешочники в смазных сапогах и душистых овчинных тулупах, и чиновники в форменных шинелях, зябко натягивающие на уши фуражки, и купцы в лисьих шубах, сливающихся с рыжими бородами. Разделив в здании вокзала пассажирскую массу по достатку и сословиям, жизнь заново перемешала всех на перроне – и только для того, чтобы снова всех рассортировать на «синих», «желтых», «зеленых» и даже «серых»[18].
Два сыскных начальника проследовали до своего синего вагона, предъявили кондуктору билеты.
– Любезный, вы загляните к нам, как тронемся, мы с коллегой тут снеди набрали, так уж сервируйте нам завтрак, не сочтите за труд, а то мы в хлопотах государственных по-человечески поесть не успели.
Кондуктор внимательно рассмотрел протянутые бумажки, вернул с укоризненным замечанием:
– У нас, господа, вагон-ресторан имеется замечательный. А в Ярцево буфет превосходный, немочка одна держит, – вкуснее кофе и булочек вы в жизни не едали.
Аркадий Францевич театрально взмахнул свободной рукой:
– Не переживай, братец, мы и ресторан посетим, и булочек немецких непременно отведаем. «Шустовский» в ресторане-то имеется? Но сперва нам в купе накрой. И чаю, будь любезен.
Спустя три четверти часа товарищи под монотонное осеннее однообразие заоконного пейзажа, под мелкое дребезжание ложечек в забытых стаканах с чаем с отменным аппетитом уничтожали с клейменых поездных тарелок те самые расстегайчики, румяные кулебяки, бутербродики с паюсной икрой, пирожки и пожарские котлеты, запивая все это английским портером, четыре бутылки которого предупредительно сунул в свертки вокзальный буфетчик.
Засветло, разумеется, в Смоленск не прибыли: поезд стоял на каждой станции не менее получаса, так что действительно в Ярцево удалось и густого крепкого кофе напиться, и нежнейшими ватрушками и булочками подкрепиться. Когда же наконец железные колеса сделали свой последний оборот, остановились, а паровоз протяжно свистнул, обдав носильщиков обильной порцией плотного пара, небо уже загустело, засерело, отражая кучевым брюхом огни вечернего города.
Перехватив «лихача» на вокзальной площади прямо из-под носа у какого-то усатого типа, Аркадий Францевич назвал адрес, кивнул названной цене, и путь продолжился теперь уже под скрип снега и цокот шипованных подков. Ехать пришлось на другой берег, через черный неприветливый Днепр, мимо кремлевских пузатых сводчатых башен, в Офицерскую слободу.
Крикнув «тпру» у маленького двухэтажного деревянного домика, извозчик принял деньги, благодарственно приподнял шляпу и поинтересовался:
– Вы, господа хорошие, тут с ночлегом али как? А то ведь, ежели уеду, на этой улице вам экипаж ни в жисть не сыскать, придется до самого Сосновского бульвара топать. А то могу обождать.
– Обожди, голубчик. – Филиппов протянул вознице гривенник. – Мы быстро.
В доме светилось всего одно окошко во втором этаже, поэтому на стук в дверь отозвались не сразу. Прошло, должно быть, минут десять, когда подмороженные окошки крылечка тоже осветились, на одном отдернулась тюлевая занавеска, и дрожащее пятно керосиновой лампы недружелюбно проскрипело старушечьим голосом:
– Кого надо? Кому не спится?
Аркадий Францевич, нисколько не смутившись такому холодному приему, грозно рыкнул в ответ:
– Сыскная полиция! Алена Степановна Козина здесь жительствует? Имеем сведения об ее племяннике, Александре Алексеевиче Прилуцком! Извольте отворить!
Из-за двери донеслось взволнованное «батюшки-свят», задергался ламповый свет, загремели ключи, дверь опасливо приоткрылась. Из-за нее выглянула низенькая пожилая дама в ночном чепце и накинутой на плечи пуховой шали.
– С Сашенькой что-то неладно? – совершенно другим голосом пробормотала она. – Проходите, господа, проходите. Вот сюда, направо. Я посвечу.
18
До революции вагоны разных классов имели свой собственный цвет: самый дорогой первый класс красили в синий, второй – в желтый, третий – в зеленый, а четвертый – в серый. Бывали и двухцветные вагоны, когда в одном вагоне бывали места первого и второго или второго и третьего классов.