Серый так рьяно несколько раз кивнул, что шляпа не удержалась и бухнулась прямо в лужу. Филиппов отпустил пуговицу, поднял головной убор, отряхнул, примерился было надеть на редкий зачес корреспондента, но передумал, сунул тому в руки. После чего уселся в автомобиль, Маршал плюхнулся на водительское кресло (Константин Павлович в последний год увлекся автоспортом, даже прикупил себе кожаное кепи, очки-консервы и перчатки с крагами), и «Рено», обдав журналиста душистым дымом, укатил по Можайской под аплодисменты потревоженных голубей.
Кивнуть, положим, было несложно. Как и испуг на челе изобразить – пускай себе господин Филиппов уверится, что напугал Юлия Осиповича Штайера. Серый господин – а именно он и был тем самым Штайером – выпрямился, расправил плечи, и оказалось, что совершенно он не сутул, даже напротив, абсолютно строен, будто под серым пальто имелся на нем армейский мундир. Он проводил взглядом черный автомобиль, снова извлек из кармана блокнот, послюнявил химический карандаш, немного подумал и вывел: «Чурбанчик из Обводного канала». Оценил написанное, закавычил слово «чурбанчик» и дальше застрочил, уже почти не останавливаясь.
Исписав несколько страничек подряд, лишь изредка пробегая взглядом по неровным строчкам, господин Штайер захлопнул записную книжку, спрятал вместе с карандашиком обратно в карман, закрутил головой. Шагах в пятнадцати дремал на козлах извозчик. Обрадовавшись удаче и удивившись тому, что в таком малоприличном месте оказался приличный экипаж, Юлий Осипович хлопнул по спине возницу:
– На Казанскую, дом Кохендерфера. Поживей, любезный, на чай заработаешь.
На углу Казанской площади и Казанской же улицы серый господин Штайер ловко соскочил с подножки, совершенно несолидным юношеским аллюром взбежал по парадной лестнице большого доходного дома, уверенно дернул ручку двери с табличкой «Петербургскiй листокъ». Внутри было шумно и многолюдно, словно на бирже: грохотали каретки сразу нескольких печатных машинок, трещал телеграфный аппарат в углу, перекрикивались мужчины, все, как один, без сюртуков, в одних жилетах, – и все это в густом папиросном, сигарном и трубочном дыму, отказывавшемся покидать помещение через любезно распахнутые настежь высокие окна.
Юлий Осипович так же торопливо, но сохраняя солидный сосредоточенный вид, проследовал к одному из столов, двумя пальцами ухватил за воротник выбивающего что-то двумя пальцами на новеньком «Ундервуде» юношу с еле пробивающимися над верхней губой усиками, потянул вверх:
– Боги египетские! Синявский, я же вас просил – не надо трогать мой аппарат.
Выдворив интервента, Штайер заправил новый лист в машинку, положил перед собой блокнот с записями и застрочил. Пальцы летали по клавишам как у пианиста, исполняющего какое-то дикое prestissimo. Изгнанный Синявский в восхищении от этого зрелища даже неинтеллигентно цокнул языком, за что тут же получил грозный взгляд. Заметка была перепечатана в пять минут, естественно, без помарок. Юлий Осипович выхватил листок, бросил в сторону юноши:
– Пока так же не научишься, к машинке не подходи. Не то уши оборву. – И, не дожидаясь возражений, скрылся за дверью с надписью «Главный редакторъ».
20 декабря 1912 года. Четверг
Константин Павлович Маршал закашлялся, поперхнувшись только что откушенным кусочком сдобной сайки. Причиной такого опасного нарушения хода завтрака послужил газетный заголовок – крупным шрифтом на странице с происшествиями, споря размером букв с названием статьи о шумном деле Бейлиса[22], было напечатано «„Чурбанчик“ из Обводного канала». С трудом проглотив булку, Маршал пробежал глазами по строчкам.
«Ужасную находку вчерашним утром выловила местная прачка из Обводного канала близ Можайского моста. Особо впечатлительным особам автор этой статьи даже рекомендует не продолжать чтение и в ущерб нашему почтенному изданию предлагает перейти сразу к страницам с театральными анонсами. Те же, кто крепок духом и не лишен любопытства, пусть проследуют за мной к черным тайнам самого грешного места города Святого Петра.
Поножовщина, разврат, неуемное пьянство – далеко не полный перечень того, чем живет часть Петербурга, которую чистый город отгородил от себя Обводным каналом. Сюда после наступления темноты отказываются ехать извозчики, случайного припозднившегося прохожего здесь непременно оберут до нитки, а ежели тот решится возразить, то еще и поколотят, а то и ткнут финским ножом в бок. Но вчера даже привычные к каждодневным ужасам обитатели этой городской клоаки были поражены увиденным, чему прямым свидетелем стал ваш покорный слуга. Очевидцы, вспомнив, что они христиане, шептали молитвы и осеняли себя знамением, глядя на жуткий дар, что выбросила на берег вода. Человеческое тело мужеского полу, лишенное злодейским умыслом рук, ног и самой головы! Уверен, что, только лишь читая эти строки, вы содрогнулись от ужаса и негодования, а теперь вообразите, каково было вашему покорному слуге, имевшему неудовольствие лицезреть это самолично.
22
Громкое дело о якобы ритуальном убийстве Менахемом-Менделем Бейлисом двенадцатилетнего ученика духовного училища в Киеве. Дело Бейлиса стало самым известным судебным процессом в царской России и считается кульминационным моментом преследования российских евреев до революции 1917 года. Закончилось оправдательным приговором.