Утром в воскресенье (30 ноября) Бенджамен нанял легкую двуконную повозку и выехал из города. Девочку он мог бы забрать с собой и в седле, но Джулия заявила, что никуда не тронется без матушки Розы. Она сама обещала ей это.
Он хорошо рассчитал время. Труппу они встретили возле Пнев и он забрал девочку со старухой, не обращая внимания на вопли Миреля, потом развернулся, приказав Юзефу поспешить.
В понедельник, еще до полудня он провел всю троицу на почтовую станцию, поцеловал Анну и, улыбнувшись Джулии, вскочил на коня. Она подбежала и схватила его за руку.
— Не умирай! Обещай мне, что не погибнешь!
— Возвращайся в дилижанс, уже отъезжают.
— Обещай!
— Обещаю.
Бенджамен вырвал руку и ударил коня каблуками. Через несколько минут он уже летел по деревенским дорогам через Кекрж и Памёнтково на Шамотулы. Только лишь на полдороги он заметил нечто бьющее его по бедру. С металлической пуговицы седла на золотой цепочке свисал медальон с Девой Марией.
Глава VI
Монах
Дочитав Мемориал до этого места, я считал что влюбленный Батхерст удалил Джулию от себя только лишь из опасения за нее. Это наивность, которая также является всего лишь одним из способов использования разума, равно как мудрость и глупость. Прежде всего, Батхерст сделал это, опасаясь за себя.
Повозки Миреля добрались до Шамотул 2-го декабря (вторник), к полудню. Увидев Бенджамена, Мирель тут же начал вопить:
— Где Сиромини он есть?! Где, синьоре?! У меня уже не иметь половина труппы, не иметь Джулия, не иметь матушка Роза, не есть Чако. Не иметь маэстро Сиромини! Что сделал маэстро Сиромини тот marinaio?![215] О Мадонна, Мадонна! Зачем я согласиться, зачем взять деньги у синьоре?! Я не ехать дальше дорога с синьоре. Баста, баста, я еду сам! Basta![216]
— Останешься так долго, как я тебе прикажу! — коротко приказал ему Батхерст.
— Не останусь, синьоре, баста! — пискнул Мирель. — Бог у Миреля свидетель, что Мирель не оставаться!
Бенджамен склонился к уху толстяка и тихо произнес:
— Останешься, Мирель, иначе я отошлю тебя к богу предателей, туда же, где поселился маэстро Сиромини! И передай это своим людям, это их тоже касается. Вы обязаны провести со мной еще несколько дней.
Он уже хотел повернуться и уйти, оставляя Миреля один на один с его испугом, как вдруг кое-что вспомнил и прибавил:
— Еще одно. Если ты хочешь пережить эти несколько дней, приятель, никогда уже не поднимай на меня голос!
Это уже был тот Батхерст, с которым мы познакомились в Лондоне. Любовь к танцовщице превратила его в клубок нервов, расстроила и размягчила. Но и влюбленный Батхерст не перестал быть Батхерстом настолько, чтобы утратить инстинкт самосохранения, то есть — безопасности. Он вовремя понял, что если не удалит от себя эту женщину, то будет совершать все больше ошибок, будет становиться все более мягким и неспособным на концентрацию, и в результате проиграет свою шахматную партию. И что самое плохое — в самом худшем из стилей. Сообщение, касающееся Шульмайстера, было последним предупреждением, и поэтому приказ убить иллюзиониста Батхерст отдал Тому уже тогда, когда забирал в Познань девочку и матушку Розу. Правильно заметил Морис Дрюон: «Сильных людей отличает не отсутствие сомнений и колебаний, но то, что они скорее их преодолевают».
Процитировав диалог Бенджамена с Мирелем, мы несколько перескочили в изложении событий — на одни сутки. Так что, давайте вернемся на сутки назад.
Прибыв в Шамотулы (понедельник, 1 декабря 1806 года), Батхерст поначалу осмотрелся. Городок был маленьким и грязным. Среди нескольких сотен домов не более пары десятков каменных, все остальные — из дерева, крытые соломой или деревянными дощечками, которые местные называли гонтом. Зато главные улицы были мощеными. Правда, они казались вымершими. Очень редко когда проскочит под стенкой человек, гораздо чаще попадались собаки. Ветер гулял над речушкой Самой и в голых зарослях под внешней стеной замка. «Кладбище», — подумал Бенджамен.
Вечером, в иезуитской коллегии он встретился с Робертсоном. Перед тем каждые два часа Бенджамен заходил в готический неф и ожидал в окружении ренессансных и барочных алтарей. Монах появился только в шесть вечера.
— Слава святому Патрику! — воскликнул Робертсон, не обращая внимание на то, как громкий голос отражается покрытым нарисованными звездами сводом. — А я уже думал, что ваша милость пропала в этой метели. Я был здесь еще утром, в десять.
— Значит, должен был прийти сюда в двенадцать, в два или в четыре.