Вопросительно поглядывая на свою подругу и разливая чай, Гюль Джамаль сказала Айн Джамаль-абстай:
— Да, как же ты, ахирет3, выгнала Софа-муэзина? Можно-ли так обойтись с человеком, который пришел сватать девушку?
Под шипение самовара Айн Джамаль-абстай задумалась, опустив глаза.
— Да, вот так и обошлась я, — ответила она тихо.
Гюль Джамаль-абстай сунула кусок хлеба своему внуку, который, стоя у дверей, шмыгал носом, в ожидании, не подаст ли чего бабушка, — и на-ходу продолжала говорить:
— Но можно-ли так поступать, ахирет? Ведь он от хороших людей был прислан, а девушка, слава Богу, на возрасте. В нынешнее время девушку за двадцать уже почитают старухой. — Она вернулась на свое место, села и, помолчав, спросила снова.
— Нет, вправду, — зачем выгнала?
— Я не люблю этого постылого муэзина! — проговорила Айн Джамаль неохотно.
Гюль Джамаль-абстай пристально посмотрела на подругу, словно желая прочитать в глазах ее тайну. Под этим взглядом Айн Джамаль слегка покраснела. И, как бы отвечая на безмолвный вопрос, проговорила со вздохом:
— Это — бывает... не взлюбит некоторых людей твоя душа... — и еще больше покраснела.
— Не понимаю! — сказала Гюль Джамаль-абстай: — Кажется, он вам и родня? Сказал, что между им и тобою дело какое то было... Так ведь человек он семейный, ты тоже, слава Боту, сыновей, дочерей вырастила... Что ты от меня скрываешь? По дружески-ли это! От ахирет ничего нельзя скрывать — так и в писании сказано. Дай сюда чашку. Чай-то, кажется, не плохой. Старик только-что свежий привез.
— Ахирет, что мне от тебя скрывать? Скрывать то нечего...
Но Гюль Джамаль-абстай не дала ей договорить:
— Но — отчего-же почтенного свата выгнала?
Айн Джамаль-абстай прихлебнула глоток чаю:
— Видеть я этого муэзина не могу! С малых лет у меня сердце ушиблено им! Потому и не стерпела.
— Как-так, ахирет?
— Да... не знаю, как и сказать тебе... И говорить то нечего... Ладно уж, оставим это, ахирет! Не принуждай меня!
— Если не хочешь говорить, не говори! Я не думала, что у тебя есть тайны, которые не должна знать подруга...
Это было сказано с такой укоризной, что Айн Джамаль-абстай снова сильно покраснела. Мысль, что подруга могла ее заподозрить в неискренности, сердила и оскорбляла Айн.
— Ну, хорошо, я уж скажу! — проговорила она полусердито.
До того, как сгореть верхнему концу села, дом отца моего был в переулке, что ведет к мельнице Аялу. За домом нашим тянулись огороды до самой реки, покойница-мать сама копала грядки, сажала свеклу, морковь, огурцы, капусту. На другой стороне переулка, где теперь ветлы, тогда стояли отцовские амбары и скотный двор. Колодец, который завалили после того, как туда упала коза Ахмет Софы, тоже принадлежал нашему дому. Вода в нем славилась по всему селу вкусом и свежестью. В страдную пору у этого колодца всегда толпилась длинная вереница жнецов, ожидая очереди напиться вкусной воды.
Отец наш был не богат, но хозяин крепкий. Мед в кадках не переводился, в мучных сусеках дна не видать, скотины много, зерна вдоволь. Времена-ли были другие, ахирет, или земля была иная, только каждый год хлеб стоял стена-стеной. До снегу едва-едва успеем с полей убраться, а всю зиму бабы ткали холсты, ряднушки, девки пряли, вышивали. Было тогда у нас и медрессэ. Только не под железом, не по новому. Медрессэ стояло на задворках, где теперь бани Мигли-Вали... В медрессэ тогда учили сам хазрат4 и учитель. Но тогда, как нынче, девки не ходили учиться. Может быть, где-нибудь в соседних деревнях и ходили, но жена нашего хазрата была не из усердных. Говорили, что покойница, „да будет Бог милостив к ней“, если чему-нибудь и поучала прихожанок, то только со слов хазрата.
Было мне лет восемь-девять, когда к нам приехал один молодой шакирд. Я тогда еще босиком бегала. И мать, и наши невестки от него прятались. В то время только от мулл и свекров скрывались. Стали его наши невестки называть „Шакирджан-агай“. Шакирд переехал в медрессэ учителем; он оказался сыном одного из близких родственников отца и каждый день стал навещать нас. Если в доме пекли пироги, — не садились без него к столу. Случится в доме гость — без шакирда не обойдется. Мать его кликала просто „шакирд“, невестки „Шакирджан-агай“, а я, на них глядя, стала звать его „Шажирд-аби“.
Отец наш был человек хлебосольный, на всю округу славились вкусные пышки, оладьи, блины и курники нашей заботливой матери, и не переводились у нас гости, едет в город мулла — непременно к нам ночевать; едет муэзин на базар — у нас лошадей кормит. Время было богатое, свадьбы справлялись не то, что теперь: сватья угощали друг друга целую неделю, — все село медом, брагой поили. Ах, были тогда, ахирет, времена другие, совсем другие! Не смели наши невестки супротив свекрови слово молвить. А теперь, поговори-ка со снохой!
2
Напоминаем читателю характеристику, данную М. Г. Исхакову турецким публицистом Наджибом в статье «Пробуждение русских татар и их литература». (См. «Современник», 1911 г., кн. 4-я).
«Гаяз Исхаков выступил на литературное поприще в 1897 г. С его появлением наступает новая эра в истории развития татарской литературы — начало роста художественной литературы, годы решительного поворота на путь реализма».
«Все его произведения изобличают прекрасное знание быта и психологии своего народа, в особенности психологии татарской женщины, с ее горем, невыплаканными слезами и покорностью судьбе. Время, когда начал работать Гаяз Исхаков — время роста самосознания татар и их общественной мысли — дало обильную пищу его перу, полный простор для развития его таланта».
Исхаков является не только родоначальником татарской литературы и единственным по сию пору крупным представителем ее — он отец татарского литературного языка; его язык совершенно освобожден от чужого влияния и окончательно вытеснил чуждые народу жаргоны.
Печатаемое здесь произведение представляет собою типичную картину интимного татарского быта.
Ред.