Гюль Джамаль сочувственно вздохнула.
— Так, ахирет, так! Уж и моя младшая невестушка поругалась со своей золовкой. Откуда ее Бог принес, откуда свалилась, а уж ругается! Нынче с молоком матери привыкаете к недоброму.
— Так, так! Ну, и прижился у нас этот Шакирд-аби. Всем он нам полюбился. Бывало, как истопят баню, его зовут; после бани становятся они с отцом на молитву. Шакирд-аби за имама служит; после молитвы коран нам читает нараспев. Слушали мы все его благоговейно, потом вместе совершали даа5, отец почти всегда давал ему садака6, а мать угощала чаем со свежим маслом. Была я у матери одна дочь, ну, известно — балованная. Всегда садилась чай пить со старшими около самого самовара. Шакирд-аби мне то масла, то хлеба подавал, угощал меня; любил он меня, ласкал.
Однажды даже моим куклам принес печатный пряник, разрисованный розами и разукрашенный золотыми и серебряными бумажками. Мне на несколько месяцев хватило этого пряника, угощать гостей моих кукол. Когда куклы замуж выходили, я также потчивала сватьев этим пряником. Однажды приехали к нам братья нашей старшей невестки. С ними был сынишка года на два моложе меня. Он рос среди девочек и умел играть в куклы. Мы с ним затеяли кукольные свадьбы, позвали друг друга в гости. По утру встаю, смотрю, пряника нет! Я стала плакать. На мои слезы пришла мать, пришла невестка, мальчишку побили. Но пряника не вернули! Я сидела в слезах, но вдруг пришел Шакирд-аби. Узнав, почему я плачу, он очень удивился, что его пряник жил у меня так долго. Посидел он немного, странно глядя на меня, вышел, и вернулся с пряником краше прежнего. Тогда еще больше я полюбила его, крепче привязалась. Он должно быть почуял это, придет и расспрашивает, здоровы ли куклы, да что я с пряником сделала.
Как я ни хранила пряник, но однажды соблазнилась и чуть-чуть, точно мышка, отгрызнула немного. Во рту такой запах стал, пряник так и таял на языке. Так было хорошо, я еще раз откусила. Еще лучше стало. Попробовала еще раз откусить. Так понемногу и — смотрю — от пряника половина уже осталась. Что мне теперь делать с таким кусочком, подумала я и прикончила весь.
Говорят, когда дитя само падает, — не плачет. И как ни жалко было мне пряника, но, боясь, что мать заругается, я не плакала. Не прошло и недели, узнал Шакирд-аби, что мой пряник кончился.
— Куда ты дела его? — спросил он.
Я покраснела. Догадался он, не стал больше спрашивать и принес другой пряник. Наша дружба стала еще крепче. Завела я новую куклу и назвала ее „Шакирд-аби“. На свадьбах эта кукла творила у меня всякие добрые дела: кто поссорится— помирит, кого обидят — заступится, где сироты — накормит.
Однажды отец позвал в гости мулл. Тогда хазратом был покойный Шакир-хазират — „да будет Бог доволен им“. Не помню хорошо, при мне ли это было, помню только, как повторяли все слова Шакир-хазрата.
— „Пусть у Шакирд-аби учится читать, учиться-же писать ей не следует“.
И стали затем говорить про меня:
— „Она будет учиться! У Шакирд-аби будет учиться она!“
Все толковали об этом столько, что я — помню — стала очень горда, и хотя плохо понимала еще, что значит „учиться“, но нетерпеливо ждала дня, когда Шакирд-аби начнет меня учить. В те времена, не то, что нынче, учили по-настоящему! Нынче дети моей снохи читают: „телега, сани, соха, борона“, но тогда книги были настоящие! Тогда книгу нельзя было достать у деревенского лавочника или в училище, как теперь, — за книгой нужно было ехать в город! Наконец, книгу достали, и я начала учиться. Как я раньше умирала по куклам, так теперь по урокам. И день, и ночь училась. Изводила мать, невесток, спрашивая у них непонятные места. Хорошо у меня пошло: в три-четыре месяца я уже разбирала кое-как, по складам. Через год я могла читать коран и приступила к книге Иосифа. Если бы я продолжала учиться и на третий год, то, наверное, знала бы не меньше теперешних муллих.
Но Шакирд-аби уехал в городское медрессэ. И я, выучившись у него грамоте, так и не дотянулась до больших книг. Вернулась я снова к своим куклам, опять набросилась на игры.
Но Шакирд-аби я никогда не забывала. Подеремся ли с девочками, или гусенка сорока унесет у меня, или мать прибьет — всегда я бывало вспоминала Шакирдъ-аби, тосковала по нем. Мне казалось, что при нем девчонки меня не побили бы, и сорока не унесла бы гусенка. Так прошло года два. Стало мне лет одиннадцать-двенадцать.