Возможно, за предание Марата суду проголосовало бы еще больше депутатов, если бы многие из тех, кто трезво смотрел на — пока еще словесные — баталии в Конвенте, не опасались, по выражению Дантона, создать прецедент, пробить брешь в депутатской неприкосновенности, ибо даже крошечная трещина в этой стене грозила превратиться во врата смерти.
«Дабы враги его не совершили преступления», Марат решил не подчиняться решению о своем аресте и в ожидании суда ушел в подполье, откуда продолжал громить «бесстыдную и преступную шайку», обвиняя ее во всех смертных грехах. Теперь его газета выходила без указания адреса типографии. Кто-то из современников рассказывал, как однажды в разговоре Марат заметил, что для нации с 30 или даже 25 миллионами населения 300 тысяч голов являются не слишком большой потерей: всего одна голова на сто… Наверное, поэтому из провинции депутатам поступали наказы: «…Снесите голову Марату, и отечество будет спасено… Очистите Францию от этого кровопийцы… Марат видит общественное спасение только в потоках крови. Так пусть же прольется его кровь, пусть упадет его голова, чтобы спасти двести тысяч голов… О, Марат!.. Кровожадный Марат…»
Двадцать четвертого апреля Марат, прокладывая путь среди восторженной толпы, вошел в здание суда и, поднявшись на трибуну, заявил: «Граждане, перед вами не преступник, а апостол и мученик свободы, которого травят враги отечества и преследует гнусная клика государственных людей». Защитительная речь Марата, в сущности, превратилась в обвинительную речь против жирондистов. Марата единодушно оправдали, а толпа, ожидавшая своего кумира возле выхода, увенчала его лавровым венком. Вот что написал о суде над Маратом Ретиф: «Марат — настоящий патриот. Женщины осыпали его цветами и ввели в зал, где слушалось дело. И там Марат сел, куда захотел, и отвечал, как хотел, и даже сам задавал вопросы судьям. Все, что он написал, отличалось глубокой мудростью; а что касается некоторых преувеличений, то действительность сама привела их в соответствие. С него сняли обвинение; ему вручили гражданский венок. Он вышел с триумфом и его носили по улицам как Мардохея[57]; еще немного, и его обвинителей постигла бы судьба Амана… но вскоре это случится… Ах, как можно простить газету "Журналь дю суар"[58], которая напечатала отчет о защите Марата, снизив его патриотический накал? Какое коварство со стороны издателя! Разве так служат делу патриотов?.. Я же посвящаю триумфу Марата целый абзац». Кому-то из современников запомнились голые ступни Марата, торчавшие из рваных сапог, когда Друга народа, усадив на стул, носили по улицам Парижа, кому-то — его пистолеты, заткнутые за пояс. Кто-то вспоминал братскую трапезу, устроенную вечером в честь триумфа Марата патриотами с улицы Кордельеров, где проживал Друг народа. Рассказывали об ужине в клубе кордельеров, где чествовали оправданного Марата. А кто-то, вслед за Клопштоком, про себя повторял: «Что же это за нация, если она сделала из отвратительного Марата настоящего бога?»
С провалом суда над Маратом гибель жирондистов была предрешена. По предложению депутата Конвента Бертрана Барера была создана Комиссия двенадцати, призванная примирить враждующие фракции, но примирение не состоялось. В комиссию вошли одни жирондисты, и деятельность ее тотчас стала мишенью для нападок Горы и Марата, ставшего рупором, флагманом и авангардом борьбы против Жиронды. В Париж приходили известия о выступлениях роялистов в Марселе и Бордо, о мятеже в Лионе, и Марат немедленно указывал на жирондистов как на их организаторов. Одно из воззваний, составленных по указке Марата, было зачитано в Конвенте: «Кто более Ролана заслуживает эшафота? Законодатели, угрожайте казнью! Монтаньяры Конвента, спасайте Республику! А если вы чувствуете себя недостаточно сильными для этого, признайтесь откровенно, и мы сами возьмемся за дело». Поднялся шум, однако кричали в основном противники Жиронды. Петион попытался усмирить депутатов, напомнив им, что еще недавно автор этого листка вызывал у присутствующих ужас. Дантон перебил его, заявив, что парижане, столько раз доказывавшие свою преданность революции, имеют право вывести своих врагов на чистую воду. Стремясь придерживаться буквы закона, Робеспьер высказался туманно, но в накаленной атмосфере Конвента любой упрек в сторону жирондистов звучал как обвинение в измене и заговоре.
57
Библейский персонаж, донесший царю о заговоре Амана, Амана повесили, а Мардохей занял его место при дворе.