Однако, на самом деле смешного было немного. Многим из хозяев и гостей усадьбы хотелось знать, что пережили Вальгард и Атла, что случилось с их усадьбой, как они оказались вдвоем так далеко от дома. И они рассказывали: Атла со сдержанной злостью, поскольку ей не хотелось в воспоминаниях переживать все это еще раз, Вальгард с равнодушием к прошедшему, которого не вернуть и не изменить.
— Но у вас же была большая усадьба! Почему же все вышло так бесславно? — расспрашивали Даг, Ингъяльд, другие мужчины Тингфельта. — Ваш Перекресток, вы говорите, был недалеко от усадьбы северного хёвдинга. Почему же он не собрал войско и не встретил раудов как подобает?
— Встретишь его в Валхалле — спроси! — огрызалась в ответ Атла. — У нас никто не собирал никакого войска. Каждый остался сам за себя. А началось все с того проклятого золота! Кольбьёрн из рода Стролингов со своими сыновьями разрыл старый курган, где сидел старый оборотень, и выпустил его на волю. Нашел время тревожить нечисть! Они забрали его золото и много всяких волшебных вещей: копье все из золота, серебряное блюдо для колдовства и всякое такое. Только из-за этого золота у них вся округа передралась, а одну усадьбу спалили со всеми людьми прямо во время свадьбы хозяина[14]!
Слушатели качали головами со смешанным чувством ужаса и недоверия. Это было похоже на саги о древних героях: о Сигурде, добывшем золото дракона Фафнира, о том древнем конунге, что сам сжег себя в доме со всей дружиной и с дочерью, лишь бы не стать добычей вражеского войска, и о других, подобных им. Но все это в прошлом, в тех временах, когда боги ходили по земле и запросто являлись к конунгам в гости. Не верилось, что не так уж далеко отсюда нечто подобное происходит прямо сейчас!
— Из-за золота — очень может быть! — говорил Хельги хёвдинг. — Еще сыновей Гьюки погубил клад Фафнира. С тех пор золото всегда приносит людям одни беды.
— На той проклятой свадьбе погибло множество людей, а все остальные перестали друг другу доверять! — продолжала Атла. — Каждый хотел спасать сам себя или свою честь. Наш хёльд выбрал честь и решил погибнуть в битве. Чего и добился! У него было человек сорок — все наши и кое-кто из окрестных, всякие бонды, торговцы и те, кто убежал с самой границы. Они даже радовались, что наконец-то перестанут убегать и будут драться! Теперь они все у Одина! От нашей усадьбы осталась куча угля и костей! Не думаю, чтобы рауды потрудились их похоронить!
За внешней злобой Атла пыталась скрыть свою боль. Эти милые люди, не видавшие беды хуже подгоревшей каши, глазеют на нее с недоумением и не могут взять в толк, как приключились все эти несчастья. Знали бы они, что она, Атла Сова, видевшая все своими глазами, понимает не больше них! Как могло получиться, что Квиттинский Север, пространная и достаточно населенная область, где было так много славных воинов и просто нетрусливых мужчин, рассыпалась, как гнилой пень, с первого же вражеского удара!
— Может, хоть вы будете поумнее! — скорее с раздражением, чем с надеждой, закончила Атла. — Может, хоть вы сумеете собрать толковое войско и поотрывать головы этим мерзавцам! Если бы кто-нибудь напал на них сейчас, когда они устроились в наших усадьбах и ссорятся из-за добычи, то передавить их было бы не так уж трудно!
При этом она глянула прямо на Дага, точно призывала к мести именно его.
— Ах, что ты! — испуганно ахнула Хельга. Мысль о том, чтобы собирать войско и идти навстречу врагам, наполнила ее ужасом. При всей своей нелепости происшествие с «Логвальдом Неукротимым» убедило ее в том, что в войне нет решительно ничего забавного. Все это было перед ее мысленным взором: безликие полчища врагов, огонь над крышей, треск ломаемых ворот, крики умирающих… Даг с поднятым копьем, рот открыт в неслышном крике… Ингъяльд прижимает обе ладони ко лбу, между пальцами стремительно течет горячая ярко-красная кровь и падает на пол… Стены гридницы, увешанные оружием, плыли и дрожали вместе с дымом очага, через дом тянуло стылым ветром — вестником смерти. Прочные опоры дома шатались, потому что где-то неподалеку были кровь и смерть. Безумие — идти им навстречу.
— Да уж, искать беду не следует! — заметил Хельги хёвдинг. — Она сама найдет. И мы постараемся сохранить мир на своей земле, пока это только возможно.
— Мир — это важно, — согласился Даг, слегка хмурясь. Рассказы беглецов наполняли его возмущением, горечью и стыдом, будто враги выгнали из собственного дома его самого. Атла смотрела вызывающе и насмешливо, точно прикидывала, на многое ли хватит его храбрости. — Но если мы будем слишком осторожно пятиться от войны, нас не будут уважать.
— Даг, я хочу, чтобы ты был жив! — воскликнула Хельга. Это звучало по-детски, но в этом было ее самое горячее и важное убеждение. — И пока нас не трогают, я не хочу, чтобы ты искал себе чести в битвах!
— Вот как! — язвительно воскликнула Атла. — Странные же у вас люди! Я, бедная служанка, бродяжка, хочу мести, а ты, дочь хёвдинга, прячешься, как трусливая рабыня! Тебе не стыдно?
Люди загудели, возмущенные такой дерзостью; Хельга ахнула, покраснела и отвернулась, пряча слезы обиды. За всю свою жизнь она ни от кого не слышала таких резких слов.
— Придержи язык! — со всех сторон закричали Атле женщины. — Тебя пустили в дом не для того, чтобы ты грубила хозяевам! Имей совесть!
Атла молчала, сжав губы и бросая вокруг колкие взгляды. Она была убеждена в своей правоте и не собиралась извиняться. И взгляд Дага, когда она его случайно поймала, подбодрил ее. Даг смотрел с неудовольствием, но без возмущения. Ему не нравилась обида Хельге, но по сути он был согласен с Атлой. Эта рыжая северянка действительно понимает, что такое честь, хотя и провела жизнь на кухне и в хлеву. У нее могли бы поучиться многие знатные люди, предпочитающие беречь свою честь исключительно в пределах собственного дома.
— Вот такая жизнь! — подвела итог Атла и снова глянула на Хельгу. Точно хотела сказать: ты, девочка, жизни не знаешь, а я знаю, и нечего обижаться на правду. И Хельге было так тоскливо, что не хотелось жить. Собственная обида очень немного для нее значила рядом с этой ужасной правдой.