– И она, конечно, совсем не похожа на Еву Мильтона[80].
– Что? Еву Мильтона? Ну уж нет, клянусь Пречистой Матерью Божьей, совсем непохожа! Кэрри, мы здесь одни и можем говорить то, что думаем. Да, Мильтон был великим человеком, но добрым ли? Он обладал острым умом, но как насчет его сердца? Он видел рай и заглядывал в глубины ада. Лицезрел Сатану и его дочь Скверну, видел Смерть – их ужасное порождение. Сонмы ангелов предстали перед ним стройными рядами, и все неописуемое великолепие небес отражалось в нескончаемых линиях их алмазных щитов и вспыхивало в его незрячих очах. Он узрел легионы бесов; их потускневшие, развенчанные темные войска прошли перед ним. Мильтон попытался разглядеть и первую женщину, но не увидел.
– Что ты такое говоришь, Шерли!
Я говорю лишь то, во что верю. Мильтон видел свою кухарку. Или мою миссис Джилл, какой ее видела я жарким летним днем, когда она взбивала заварной крем в прохладе молочной за решетчатым окном со штамбовыми розами и настурциями, готовила для священников холодные закуски – всякие соленья, варенья и «лакомые сливки» – и прикидывала:
– Хватит, Шерли, уймись!
– Я бы осмелилась напомнить Мильтону, что первыми мужчинами на земле были титаны, а Ева приходилась им матерью. От нее появились Сатурн, Гиперион, Океан, и она же выносила Прометея.
– Да ты настоящая язычница! Что все это значит?
– В те времена землю населяли великаны, которые стремились сравняться с небесами. Грудь первой женщины, распираемая жизнью, подарила миру дерзновение, что почти могло сравниться со всемогуществом; силу, которая вынесла тысячи лет рабства в оковах; жизнеспособность, которая бесчисленные века кормила собой хищницу – смерть; неистощимую жизнь и незапятнанное совершенство, сестер бессмертия, которое после тысячелетий злодейств, борьбы и невзгод сумело зачать и родить Мессию. Первая женщина родилась на небесах; ее щедрое сердце напитало кровью жилы всех народов, и высоко несла она свою голову, увенчанную короной царицы мироздания.
– Она возжелала яблоко, и змей обманул ее. Впрочем, в твоей голове такая мешанина из Писания и мифологии, что тебя не поймешь. Ты так и не сказала мне, кто опустился на колени перед холмами.
– Я увидела – да и сейчас вижу! – женщину-исполина. Ее одеяние из небесной лазури ниспадает на вересковую пустошь вон там, где пасется стадо. Белое, как снежная лавина, покрывало окутывает ее с головы до пят, и края его украшены огненными узорами молний. Ее стан под грудью обвивает пояс, пурпурный, как закат на горизонте, и сквозь него сияет вечерняя звезда. Мне трудно описать спокойные глаза этой женщины. Они ясные и глубокие, как озера; их благоговейный взгляд устремлен к небесам, и его переполняют нежная любовь и молитвенный трепет. Лоб похож на облако, бледнее ранней луны, взошедшей до того, как сгустились сумерки. Она склонилась над Стилбро, сложила молитвенно могучие руки. Преклонив колени, она беседует с Богом лицом к лицу. Это Ева, дочь Иеговы, так же как Адам был его сыном.
– Какая-то она у тебя туманная и ненастоящая! Ну же, Шерли, мы должны зайти в церковь!
– Нет, Каролина, я не пойду. Останусь здесь со своей матерью Евой, которую теперь называют природой. Как я люблю ее, бессмертную и великую! И пусть свет небес больше не озаряет ее чело с тех пор, как ее изгнали из рая; здесь, на земле, она по-прежнему сияет во всем своем великолепии. Она прижимает меня к груди и открывает мне свое сердце. Ни слова больше, Каролина! Ты тоже почувствуешь ее и услышишь, если мы помолчим.
– Я исполню твою прихоть, да ведь ты сама заговоришь, не пройдет и десяти минут.
Мисс Килдар, поддавшись очарованию теплого летнего вечера, оперлась на высокое надгробие, устремила взор на полыхающий закат и погрузилась в приятное забытье. Каролина отошла в сторону и, расхаживая у стены сада перед домом священника, тоже размечталась. Шерли упомянула слово «мать», но для Каролины это слово означало не загадочную могучую великаншу из видений Шерли, а ласковый и заботливый человеческий образ – тот самый, в котором Каролина представляла свою собственную мать, незнакомую, нелюбимую и все же такую желанную.