– Что мне читать?
– Вот посмертное издание Сен-Пьера. Прочитайте несколько страниц из «Амазонки».
Шерли села в кресло, которое Луи Мур заранее поставил рядом со своим. Теперь молодых людей не разделяло ничего, кроме книги на столе. Длинные локоны Шерли касались страниц, словно она хотела закрыть их от учителя.
– Уберите волосы назад, – велел он.
На мгновение Шерли засомневалась, надо ли послушаться или нет. Она украдкой бросила взгляд на учителя. Если бы он смотрел на нее строго или с робостью, если хотя бы тень нерешительности мелькнула на его лице, Шерли наверняка бы взбунтовалась, и на этом урок бы закончился. Но Луи просто ждал, что она выполнит просьбу, спокойный и холодный точно мраморное изваяние. Шерли послушно убрала локон за ушко. Хорошо, что у юного ее лица был такой нежный овал и упругие, гладкие щечки, иначе оно, без смягчающей тени локонов, могло бы утратить свою прелесть. Впрочем, в нынешнем ее обществе это не имело значения. Ни Калипсо, ни Эвхариса не стремились очаровать Ментора[102].
Шерли принялась читать. Она отвыкла от французского языка и постоянно сбивалась. Плавный поток французской речи прерывало торопливое дыхание, в словах слышалась английская интонация. Шерли остановилась.
– Не могу! Мистер Мур, почитайте мне сами, пожалуйста!
Он начал читать, Шерли повторяла за ним, и уже через три минуты переняла его произношение.
– Très bien![103] – похвалил учитель, когда она закончила чтение.
– C’est presque le Français rattrapé, n’est ce pas?[104] – спросила Шерли.
– Полагаю вы уже не сумеете писать по-французски как в былые времена?
– Конечно, нет! Я сразу запутаюсь в согласовании времен.
– И вы не смогли бы написать такое сочинение, как тогда, «La premiére femme savante»?[105]
– Неужели вы до сих пор помните этот вздор?
– Каждую строчку.
– Сомневаюсь.
– Я повторю все слово в слово.
– Запнетесь на первой же строке.
– Давайте проверим.
– Хорошо!
Луи стал читать сочинение Шерли наизусть. Он говорил по-французски, но мы даем его в переводе, чтобы не затруднять некоторых читателей.
«Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал[106].
Случилось это на заре времен, когда утренние звезды не встали на постоянное место, но уже пели с небес.
Эпоха эта столь далека, что туман и росистая дымка предрассветных сумерек скрывают во мраке обычаи, не давая ни различить местности, ни узнать подробностей. Достаточно сказать, что мир в те времена уже существовал и люди населяли его: и человеческая натура со всеми своими страстями, симпатиями, страданиями и наслаждениями уже заявила о себе на Земле и вдохнула в нее душу.
Одно из человеческих племен поселилось в некоей стране. Что это было за племя – неведомо, что за местность – неизвестно. Когда вспоминают о делах тех минувших лет, обычно говорят о востоке, но кто поручится, что запад, юг и север были безлюдны и пусты? Кто докажет, что это племя расположилось под сенью азиатских пальм, а не кочевало в дубравах какого-нибудь острова наших европейских морей?
Перед моим мысленным взором предстает не песчаная пустыня и не маленький оазис. Я вижу лесистую долину, укрывшуюся среди скал, над которой деревья плотно смыкают кроны и где царит глубокий сумрак. Вот оно, пристанище человеческих существ! Но их здесь так мало, а тенистые аллеи так густы, что под плотным шатром ветвей и листьев людей не видно и не слышно. Можно ли их назвать дикарями? Несомненно. Из всех орудий у них есть только пастушеский посох и лук; эти люди наполовину пастухи, а наполовину охотники, и стада их почти так же дики и свободны, как звери в лесу. Счастливы ли они? Нет; во всяком случае, не счастливее нас с вами. Добры ли? Нет. Они ничем не лучше нас, поскольку их природа такая же, как наша – человеческая. И одно существо в этом племени несчастнее всех: маленькая девочка, круглая сирота. Никто не заботится о малышке; иногда ее кормят, но чаще забывают. Ей редко доводится укрыться под крышей чьей-нибудь хижины; старое дупло или холодная пещера – вот ее дом. Всеми покинутая, никому не нужная бродяжка больше времени проводит среди зверей и птиц, нежели среди людей. Голод и холод стали ее постоянными спутниками, печаль витает над нею, а одиночество окружает ее. Беззащитная и беспомощная, она должна была погибнуть, но она живет и растет. Зеленая дикая чаща оберегает ее как родная мать и питает то сочными ягодами, то сладкими кореньями и орехами.