Я сказал о некоторых особенностях тематики. Мне остается пояснить известную необычность отдельных мест повествования: они могут показаться советскому читателю нарочито грубыми в своем натурализме. Однако и здесь нашло отражение простое, откровенное отношение японцев к различным физиологическим сторонам жизни. Болезнь художника Аоки, профессиональные навыки проститутки Макиэ, поведение солдатки Тиоко описаны откровенно, с подробностями, способными смутить некоторых читателей; менее всего нужно видеть в этом тенденцию писательницы. Следует помнить, что нравы не всюду одинаковы и что от многих японских дам, вполне нравственных, даже светских, я слышал вопросы или рассказы, которые в Европе были бы немыслимы.
Новеллы Хаяси Фумико могут показаться порой чрезмерно поэтичными: мучительному рассказу «Макиэ», показывающему медленную смерть несчастной девушки, предпослан стихотворный эпиграф. Герой рассказа «Ночные обезьяны» пишет стихи. Во всех рассказах имеются лирические пейзажи, они соседствуют с грубым диалогом. Это также связано с бытовыми чертами страны, где банковские клерки сочиняют танки 1 и где на любой спичечной коробке можно увидеть цветущую вишню или Фудзияму— мелкие детали будней и только...
Оставим эти особенности, может быть и способные в первые минуты не столько привлечь, сколько отвлечь внимание читателя, и подумаем о рассказах Хаяси Фумико: сколько в них человеческой правды, силы, глубины! Вот еще одно доказательство, с какой легкостью подлинное искусство переходит границы. Конечно, перевод с японского нелегок, особенно перевод рассказов, в которых показ грубой, почти животной жизни соседствует с тонким психологическим анализом, а условная, традиционная поэтичность Японии сочетается со скрытой, стыдливой поэтичностью самого автора. Читая эти рассказы, я не мог забыть, что передо мною перевод; и все же автор победил его герои остались в моей памяти.
Эти герои сродни многим героям мировой литературы — и героям Чехова, и Мопассана, и Лу Синя, и Хемингуэя, и Прем Чанда, и Моравиа. Разве непонятен нам пьянчужка, которого в жизни глушили военные песни и водка и который, пропев, пропив жизнь, несвязно исповедуется в салоне захолустного парикмахера? Разве не встречали мы в книгах различных писателей девушек, на долю которых выпадают вместо живых слез мертвые алмазы Борнео? Большой итальянский художник Модильяни жил в нищете; после его смерти его холсты начали котироваться на мировой бирже, люди, обладавшие ими, становились миллионерами; и о нем я вспомнил, читая печальную историю японского художника Аоки Сигэру.
Писательница никогда не приукрашивает своих героев, но за беспощадными строками чувствуешь ее сострадание, любовь, гнев. Только, пожалуй, в одном рассказе — «Поздняя хризантема» — автор победил самого себя: в нем нет ни просветления, ни жалости. Два человека, опустошенные страстью к деньгам, встречаются друг с другом; им хочется утешить себя хотя бы иллюзией минутного чувства, но это душевно нищие, у них ничего не осталось; и невольно хочется убежать от них за перегородку к глухонемой служанке — кажется, она человечнее хотя бы потому, что ничего не слышит и ничего не может сказать.
Жестокие рассказы, но жесток не автор, жестока та жизнь, которую он узнал и описал.
Каковы же те «словесные комментарии», та мораль, которые порождают рассказы Хаяси Фумико? Жизнь нужно переделать, привить деревьям-дичкам большие человеческие чувства. А художник Аоки Сигэру, как и писательница Хаяси Фумико, прожил жизнь не зря — живы картины, живы книги, и печально поет бамбуковая свирель о горе и о счастье человека.