Это среди ночи Сигэру записал в своем дневнике, получив новый карандаш от Окамото. Ни вестей с родины, ни друга, который бы навестил... «Что же,— усмехнулся он горько, — быть может, так оно спокойнее».
По больничному коридору прошли дети, распевая новогоднюю песню. Сколько воспоминаний связано с этой песней!
Восемь лет назад, когда он искал для себя тем в мифологии — то в мрачных легендах, связанных с лесом Тадэн, то в таинственном круговращении смертей и возрождений, то в сказаниях о Косэнхи-радзака — адском холме, где вершат суд над благими деяниями разных людей, Сигэру познакомился с Фукуда Танэ; она училась в школе рисования. Как раз в тот год в Никко покончил с собой Фудзимаро Мисао... Тогда они вместе с Танэ были на выставке Асаи Тадаси и как раз собирались, если будут деньги, съездить на ее родину в Ибараги и посетить Никко... Глядя на голубоватый дремотный свет газового фонаря, Сигэру вспомнил Фудзимаро Мисао, считавшего, что уйдя из жизни, он тем самым разрешит ее загадку. И Сигэру позавидовал этой мысли покойного. Хотелось приветствовать как победителя этот молодой, но уже испепелившийся дух — дух человека, решившего, что жизнь лишена смысла, и добровольно ушедшего из нее.
Детские голоса, вызывавшие такую душевную боль, удалились.
«3 января. Врач на обходе был в черном халате и сэндайбира 9. Температура 37,5. Кашель не прекращается. Ах, никак не привыкну к новой обстановке! Все витаю в облаках и представляю себе встречу Нового года в Токио. Третье число — окончание новогоднего праздника. В этот день запускают воздушные змеи, играют в ханэ, а еще больше — в карты со стихами 10. Вспоминаются радости студенческих лет... То, что мое тело превратилось в сплошную рану, похоже на дурной сон. Воистину непостижима судьба человеческая. Ах, какая бессмыслица!.. Надо бросить все это. В соседней палате одна покойница».
«23 января. Говорят, лечение в университетской больнице переведено на казенный счет. Если туда попаду, не завещать ли мой труп моргу? Только нужно будет принять меры предосторожности, чтобы его не спутали, чего доброго, с останками каких-нибудь Таробэ или Кумако (Распространенные мужские имена).
Ходил на рентген в Фудзидзава: прежний снимок оказался испорченным из-за того, что я пошевелился».
Сигэру казалось, что этим дневником он отчасти заменяет беседу с друзьями, и это развлекало его. Подвигался понемногу и этюд к портрету жены Окамото. То ли сжалились наконец владыки судеб, только Сигэру начал прибавлять в весе, а восстановление душевного равновесия удивляло немного даже его самого. Вместо бессильного, вялого самочувствия возвращалось прежнее, сочетавшее отвлеченность — способность жить идеями — с жизнедеятельностью. Если, думалось ему, так пойдет и дальше и здоровье к нему вернется, он как-нибудь раздобудет денег и тогда прежде всего — в Токио! Особенно захотелось ему туда после того, как он полистал художественный журнал «Сиракаба», оставленный в палате врачом. Если бы сейчас семьдесят-восемьдесят иен — все бы разрешилось. Может быть, удастся добыть денег на дорогу, возобновив прошлогоднюю выставку? И директор больницы, и лечащий врач были так добры к нему, бедному, бездомному живописцу, что Сигэру считал непозволительным бежать из больницы, ни о чем их не уведомив. И еще ему хотелось хоть как-нибудь отблагодарить тех друзей и родных, которым он причинил столько хлопот.
щечками. Игра в японские стихотворные карты заключается в тем, чтобы подобрать карты со стихотворными строками, составляющими одну строфу.
Если придется уйти из жизни теперь, он останется неправильно понятым друзьями и знакомыми. Это тревожило его больше всего.
Так, в перемежающихся состояниях — то получше, то похуже — протекла середина февраля. Директор больницы не скупился на уверения, что Сигэру поправится, как только станет тепло, но Сигэру понимал, что эти слова вызваны сочувствием, он догадывался, что дни его сочтены.
Умер Кинчян. Окамото перевели в университетскую больницу. Вот уже несколько дней на соседней койке лежит наборщик Носака; сиделки у него тоже нет. Минувшей ночью у него горлом хлынула кровь, и Сигэру заботливо за ним ухаживал. Он давал ему полосканье и убирал испачканное белье с тем чувством, с каким утешают друг друга товарищи по тюремной камере.
Поборов колебания, Сигэру в эту ночь написал письмо Умэда, другу школьных лет: ему он и раньше часто доставлял хлопоты.
10
Ханэ — новогодняя игра японских девушек: по маленьким шарикам с перьями бьют, как по мячу, плоскими до-