Я потерял сознание, а когда опомнился, то увидел, что лежу навзничь под палящим солнцем, а руки и ноги мои опутаны веревками с морскими узлами,— чем сильнее я ворочался, тем крепче они меня стягивали; привязаны же веревки были к воткнутым в песок четырем шестам, меж которыми я был как бы распят. И так я лежал, лицом к солнцу, заглатывая и извергая свою собственную кровь, впадая в забытье и вновь приходя в чувство, пока наконец около полудня Тернер со своими приспешниками преклонили на судне колени и обратились к небесам с умильной, благочестивой мольбой даровать им попутные ветры и беспрепятственное за-
вершение плаванья. Мне же на прощанье досталось восемнадцать плевков в лицо в знак того, что я изгнан из их братства, ибо нарушил клятву верности командиру. Они отплыли, когда солнце стояло в зените и чудовищная жажда жгла мою глотку.
ЛОНДОН, 16 ЯНВАРЯ 1953
Дорогой падре Кастельнуово!
Сижу в таверне, в которой бывал Диккенс. Листки бумаги лежат на столешнице из столетнего дуба, под которым, возможно, родился мистер Пиквик. Удивительно, не правда ли?
Одна из моих слабостей — я люблю историю осязать. Я принадлежу к тем людям, которые в музеях, за спиной у смотрителей, усаживаются в кресла предков и проводят ладонью по сундукам, мечам, распятиям. Honni soil qui mal у pense!1
Во время недавней нашей стоянки в Кадисе побывал на бое быков. Когда прозвучал кларнет и распахнулись ворота для выезда квадрильи, впереди которой ехали двое в черных треуголках, я внезапно почувствовал , что очутился в самом что ни на есть средневековье. А к концу пришел в азарт, кричал как все «оле!», не сводя глаз с окровавленной арены, и, когда был убит последний бык, отправился выпить стакан вина и искать женщину. Бой быков разнуздывает страсти, дорогой падре!
Ну вот, начал я с Диккенса и вдруг заговорил о женщинах. Это, знаете ли, потому, что путешествия действуют возбуждающе. Я, например, убежден, что проституция возникла вместе с морской торговлей. Об этом я сказал О'Хара, и он, денька дза подумав, ответил мне, что, по его мнению, проституция возникла в тылах армий. Нелепость! Солдаты женщинам не платили. Они их насиловали. Это мы, моряки, изобрели подобное ремесло. Зато я утешаюсь мыслью, что благодаря морской торговле возникла также лирическая поэзия и распространился алфавит.
Как я писал Вам, в Марселе я сошел на берег и снова сел на «Нортумберленд» в Гавре. Вместе с этим пись-
Поэор тому, кто дурно об этом подумдет! (фр.).
мом отправляю посылку с газетами, всяческими публикациями и списком левых священников, как Вы просили. Самый интересный человек из них — священник из Клермон-Феррана. Немного напоминает Вас в годы Редукто. С чего это Вы так увлеклись защитой трудящихся? Прилагаю также копию моих заметок и дневника поездки по Франции с целой кучей фотоснимков. И опять-таки^ с чего это Вы так интересуетесь моими похождениями?
На «Нортумберленде» я сильно пошел в гору. Я уже не помощник кока. Теперь я работаю в ресторане первого класса. После отплытия из Сингапура у нас заболели сразу два официанта, и О'Хара предложил метрдотелю взять меня. Взяли временно, но я так хорошо исполнял свои обязанности, что меня оставили. Очень помогло знание языков. В Александрии судно наше заполняют греки, итальянцы, французы, кроме того, я говорю в Кадисе по-испански и в Лиссабоне по-португальски. Чего им еще желать!
Дело, однако, на том не остановилось — у берегов Крита, близ утеса, у коего Борей вспенивает эгей-ские воды, Арчибальд, один из самых заслуженных наших официантов, пролил томатный суп на белоснежное декольтированное платье леди Карнеги, супруги полковника, ветерана службы в Индии. Произошла сцена в духе Чаплина, скандал разразился невероятный. Арчибальд подал просьбу об увольнении (ему уже за шестьдесят) и едва не покончил с собой, как великий Ватель В довершение всего наш метрдотель-француз покинул нас в Марселе, став жертвой стрелы Амура, вонзившейся в него на улице Каннебьер, стрелы, которую он, по-моему, «долго носил в сердце своем», как сказал бы наш славный Мачадо 87 88. В общем, все вместе — кризис, воцарившийся хаос, моя счастливая звезда, мой continental type 89 (слова старшего официанта), мои манеры — побудили назначить меня
87
Ватель — метрдотель герцога Конде Великого (1621 — 1686), от отчаяния, что не была доставлена вовремя свежая рыба Для обеда, который его хозяин давал в честь Людовика XIV, покончил с собой.