— Авдеев, не смей покупать одного из этих монстров… — начинаю я, но слова застревают в горле.
Потому что он смотрит на меня. Так, как умеет смотреть только он. Внимательно. Пронзительно. Без усилий — через все мои заборы и каменные стены, заглядывая в самую душу. Но на этот раз там ни капли насмешки. Только какое-то странное, непонятное мне тепло.
— А может, ты просто хочешь, чтобы я подарил его тебе, Барби, ммм? — спрашивает без нажима, как будто дает простор для любого моего ответа, хотя прекрасно знает, что ответ может быть только один.
Да какого черта, в самом деле?!
Понятия не имею, что на меня находит. Злость, обида, какая-то детская упертость. Я разворачиваюсь, подхожу к горе этих плюшевых созданий, и не глядя тычу пальцем в первого попавшегося. Какого-то нелепого, огромного, почти в половину моего роста, серого зайца с длиннющими ушами и глупой мордой.
— Вот этого! — выпаливаю. — Хочу вот этого! И если ты сейчас скажешь, что он слишком большой или слишком уродливый, я тебе его…
Вадим смотрит на меня, потом на зайца, потом снова на меня.
И вдруг начинает ржать. Громко. От души. Так, что рот растягивается почти до ушей, а на щеках появляются самые сексуальные, самые невозможные, самые любимые в мире ямочки.
У меня перехватывает дыхание.
— Отличный выбор, Барби, — говорит, справившись с первым приступом, но все еще посмеиваясь между слов. — Видишь, не так уж и сложно.
Он подходит к продавцу, который все это время наблюдал за нашей сценой с открытым ртом, расплачивается за моего нелепого зайца, и тот с готовностью сует игрушку ему в руки. Вадим, недолго думая, перекидывает плюшевое чудовище мне. Я едва успеваю его поймать и тут же прижимаю к себе как спасательный круг.
— Держи своего боевого товарища, — говорит Авдеев, и его рука ложится мне на плечо, притягивая к себе максимально близко.
Мы идем дальше по улице: я — с огромным серым зайцем в обнимку, он — в обнимку со мной.
И… почему-то хорошо. И пахнет этот плюшевый уродец как будто слаще самого вкусного ванильного мороженного, которое только можно купить за деньги. И праздник больше не кажется таким уж дурацким.
— Ты же говорил, что не любишь все эти… цветы, романтику, — бурчу я, утыкаясь носом в мягкую заячью шерсть из плюша. Голос звучит глухо, но я знаю, что он все равно услышит.
Он же сам говорил, что у него нет времени на «конфетно-букетный период».
Вадим молчит несколько секунд. Потом просто пожимает плечами, его рука на моем плече чуть сжимается.
— Не рассчитывай, что я буду делать так каждый день, — но голос у него звучит мягко, игриво. — И да, я пошутил насчет того, что это можно привезти ко мне в квартиру.
— Поздно, считай, он уже там.
Февральский Нью-Йорк сегодня решил немного сжалиться — солнце хоть и не греет по-настоящему, но светит ярко, заставляя снег, оставшийся на обочинах после недавнего снегопада, искриться, как рассыпанные драгоценности. Ветер, правда, пронизывающий, такой, что забирается под одежду и заставляет ежиться.
— Не замерзла, Барби? — голос Вадима раздается прямо над ухом, и я чувствую, как он чуть сильнее прижимает меня к себе. — А то твой ушастый уродец выглядит так, будто ему самому не помешал бы шарф.
— Мы с ним стойкие оловянные солдатики, — фыркаю я, но все равно благодарно придвигаюсь к нему плотнее. — И вообще, это ты виноват. Зачем было покупать это чудовище? Теперь придется таскаться с ним весь вечер.
Но тут же противоречу сама себе, потому что чуть сильнее прижимаю его к себе, уводя из-под удара прущего на нас здорового мужика. Это самая не симпатичная плюшевая игрушка на свете, но она самая лучшая.
— Ты сама его выбрала, коза, — говорит Вадим. — Я предлагал более компактные варианты. Там были мишки, которые на ключи цепляются.
— Мишки — это банально, Тай. А вот кролик — это концептуально. Особенно в День Святого Валентина. Символ безудержного размножения на фоне всеобщей любви.
Он снова смеется, и этот его смех — низкий, чуть хрипловатый — отзывается во мне какой-то странной, почти забытой теплотой.
Мы сворачиваем с оживленной улицы, и я веду его к тому, что считаю настоящим искусством этого города. Не вылизанные галереи Челси, где каждый чих стоит тысячу долларов, а живые, дышащие стены Бруклина. Bushwick Collective[8].
Даже Вадим, которого, казалось, уже ничем не удивить, на мгновение замирает, когда перед нами открывается это буйство красок и форм. Огромные, во всю стену, муралы, яркие, дерзкие, иногда — откровенно провокационные. Портреты, абстракции, какие-то фантастические существа, политические лозунги, переплетенные с невероятной красоты узорами.
8