Это было давно запланированное и тщательно подготовленное вступление фюрера в Рейнскую область. В субботу[125], как обычно, чтобы британские государственные деятели были парализованы! Он двинул свои войска на рассвете и сделал публичное заявление перед собранным рейхстагом в полдень. Как всегда, всякий раз, когда он двигал войска, это делалось во имя мира. На этот раз он повторил: «Мир! Мир!» С совершенно серьезным лицом он заявил: «Мы не имеем никаких территориальных требований в Европе». Он призвал членов немецкого Рейхстага «дать две святые клятвы: Во-первых, мы клянемся не уступать силе при восстановлении чести нашего народа и предпочтём с честью подвергнуться самым суровым лишениям, чем капитулировать. Во-вторых, мы исповедуем, что сейчас более, чем когда-либо, мы должны стремиться к пониманию между народами Европы, особенно с нашими западными соседями».
То, что он делал, было очевидно: он готовился укрепить эту стратегическую границу, чтобы сдержать французов во время нападения на Польшу и Чехословакию. Ланни Бэдд, вместе с любым мыслящим человеком в Европе, знал, что судьба старого континента решалась в эту субботу. Собираются ли Великобритания и Франция остановить его или они сдадутся? По условиям Версальского договора Великобритания, Франция, Бельгия и Италия были обязаны предотвратить эти конкретные действия. «Постоянно или временно поддержка и сосредоточение вооруженных сил» были объявлены «враждебным актом» против всех стран, и они были обязаны противостоять. Гитлер знал, это очень хорошо, поэтому он дал своим командирам приказ отступить сразу, если они встретят сопротивление французов. Хотя в то же время, он провозглашал в рейхстаге: «Клянемся, не уступать любой силе».
Ланни был так взволнован, что забыл свой собственный бизнес, и позвонил Рику, который прибыл в город следующим поездом. Он попытался позвонить Уикторпу на Даунинг-стрит, но ему ответили, что его светлость уехал на выходные, а позже, что он был уже в пути в город. Рик хотел послать телеграммы всем, кого он знал. Он хотел созвать митинг и выступить с речью, организовать шествие и нести транспарант. Но в то же время он был в отчаянии. Он сообщил: «Это все обговорено. Лорд Лондондерри был в Берлине и обедал с Риббентропом и Герингом, а затем и с Гитлером, и они убедили его, что только они могут подавить большевизм. Друг отца имел беседу с Лондондерри всего пару дней назад, и тот утверждал, что ратификация франко-советского пакта французским Сенатом является актом агрессии против Германии и освобождает Гитлера от выполнения Версальского договора и соглашения, подписанного в Локарно».
Единственная надежда была на призыв к трудящимся и другим антифашистским силам. Но беда была в том, что это был призыв к войне, а трудящиеся были пацифистами и косились на всех «поджигателей войны» — особенно на тех, чьи отцы продавали военные самолеты! Ланни выяснил это в Лондоне и в Париже: правые были воинственны, в то время как левые занимались говорильней. Как будто Гитлер обращал внимание на их слова! У Гитлера было тридцать пять тысяч войск в Рейнской области в воскресенье ночью, и девяносто тысяч к середине недели. Он расхаживал по комнате своей канцелярии, потирая руки с ликованием, в то время как французские государственные деятели спорили в муках страха и неуверенности. Они боялись немецких бомбардировщиков над Парижем. Они боялись нескольких миллиардов франков, стоимости мобилизации Армии. И пока они стремились сохранить франк, то каждый день теряли золото!
Поздно вечером в субботу французский Кабинет заявил, что Франция обращается к Совету Лиги. Весь мир узнал, что это означало: Гитлеру всё сошло с рук! В воскресенье утром Ланни и Рик мучительно прочитали ликование прессы Тори в Великобритании. Это была практически фашистская пресса. В ней звучали редакционные гимны, празднующие тот факт, что «Локарно» был мертв, как и «санкции». Британцы не собирались умирать, чтобы помочь союзнику советской России. Несколько месяцев назад они радовались, потому что британцы не собирались умирать, чтобы открыть путь для красных в Италию. В понедельник свиновод, курящий трубку, премьер-министр Британии, заявил в палате: «У нас нет большего желания, чем сохранять спокойствие, не терять головы и попытаться сохранить дружбу Франции и Германии».