Мать Ланни заострила своё внимание на вопросе, был ли он влюблён в Труди. В этой студии было уютно, в открытые мансардные окна дул мягкий бриз. В весенний вечер молодой человек романтического склада думал, как хорошо обратить чердак в студию, развивать свои таланты и готовить свои собственные блюда с крестьянской едой. Помещение Труди отличалось от комнат французских студентов-художников, которых Ланни знал в этой округе, здесь всё было в порядке и чисто. То же самое можно было сказать и о ее персоне. Наблюдая её нежные точеные черты, откровенные голубые глаза, светлые волнистые волосы с отблесками на них, Ланни захотелось найти художника, чтобы тот сделал ее портрет, как настоящего арийца, а не того, которого осквернили нацистские пропагандисты.
Труди была чужой в этой чужой земле. Она наблюдала людей вокруг себя и рассказывала о них, но в конце концов её разговор возвращался на родину. Ее мучили мысли о концлагерях, подземельях пыток, ужасах, постигших не только немецких рабочих и интеллигенцию, но и немецкую цивилизацию, немецкие идеалы, немецкую порядочность. Когда она говорила об этом, ее нежные губы начинали дрожать, и на глаза наворачивались слезы. То, о чём она хотела говорить, было не искусство, даже ее собственное, а то, что она собиралась поместить в своем следующем обвинении нацистских извергов. Ланни понял, что, если он когда-либо займётся любовью с Гертрудой Шульц, она же Мюллер, она же Корнмалер, то он должен будет узнать, как есть свой хлеб со слезами и как познакомиться с теми небесными властями, которых воспел Гете[132].
Он только что вернулся из парижской квартиры Золтана, полной разного рода художественных сокровищ. Рисунками и фотографиями с автографами на стенах, произведениями литературы и искусства в красивых переплётах на полках. Там было фортепиано, и Ланни провел вторую половину дня, играя скрипичные сонаты Моцарта со своим другом. Они находили удовольствие в исполнении этих бесконечно разнообразных и изысканных мелодий. При анданте, их души наполнялись тоской, но прекрасной и очаровательной, ушедшей в прошлое, и не имевшей ничего общего с грубыми и жестокими реалиями утренних газет. При аллегро, были весёлые танцы весенних ветров над цветущими полями с молодыми ягнятами, кроликами и другими быстроногими созданиями. Музыканты были переполнены удовольствием, чувством триумфа своей квалификации и единства со всем живым и радующимся жизни. Seid umschlungen, Millionen![133]
Но если Ланни воспылает любовью к Труди, то он должен будет отказаться от таких невинных удовольствий. Он должен научиться оплакивать несправедливость мира, рассматривать праздность и поиск удовольствий, как измену своих замученных товарищей. Даже его приход сюда и разговор о Моцарте могут быть представлены как искушение для Труди. Ей вряд ли удалось избежать мыслей о возможности полюбить этого приятного американца, или, по крайней мере, заняться с ним любовью. И будет ли она чувствовать себя с ним, как он чувствовал себя с Розмэри?
Он пошел к дяде Джессу специально рано утром, чтобы поймать старого борца, прежде чем тот увязнет в своих предвыборных обязанностях. К своему удивлению обнаружил действующего депутата, лежащим сражённым гриппом. Самое неподходящее нападение, держащее его беспомощным, в то время как враги ворвались в его политические угодья. Верная жена Джесса сидела у его постели, пока он нашептывал ей свои заказы на день. После этого он обрадовался компании племянника, чтобы отвлечься от мыслей, что делают эти проклятые фашисты и почти проклятые социалисты.
Народный фронт во Франции работал в своеобразной манере. На выборы все стороны выставили своих отдельных кандидатов, а затем через неделю был второй тур, где боролись два кандидата, получившие максимальное число голосов. Это означало, что до двадцать шестого апреля коммунисты и социалисты были непримиримыми соперниками. А потом до третьего мая они будут дружить, объединившись против общего врага. После этой даты «Ну, мы увидим, как это всё сложится», — сказал Красный депутат. Верой и правдой служивший пролетариату парижских предместий все четыре года общего предательства, Жесс Блок-лесс требовал поддержки, и его мучила мысль, что социалист канареечного цвета может воспользоваться его больным состоянием и украсть его голоса и его служебный пост.
Пациенту было запрещено говорить, Ланни в этот раз говорил один. Он рассказал новости из Бьенвеню и Коннектикута, из Англии, Италии и Испании. И обнаружил, что его дядя знал все о последних. У коммунистов тоже были свои каналы информации. Вся полученная информация прекрасно укладывалась в коммунистические формулы. Они частично звучали, как старая патефонная пластинка, которую Ланни слушал с детства. Ансальдо и Фиат поставили деньги на Муссолини, с некоторой помощью от дома Моргана. Тиссен и другие стальные короли финансировали Гитлера. А в настоящее время экс-контрабандист, который владел правительственной табачной монополией, собирается победить волю испанского народа и восстановить реакцию на Пиренейском троне!
132
Иоганн Вольфганг Гете, Годы учения Вильгельма Мейстера, книга 2, глава 13, Перевод Ф. Тютчева.
Кто с хлебом слез своих не ел/Кто в жизни целыми ночами/На ложе, плача, не сидел,/Тот незнаком с небесными властями.