Раулю было отведено несколько минут для выступления, и он пытался остановиться, но толпа не позволила ему. «Más! Más!» — кричали они. Его образный язык был именно тем, что требовалось их пламенным темпераментам. Все великие громкие слова, которые он использовал — libertad, igualdad, fratenidad, humanidad[144] — были их мечтами, которые они лелеяли в своих душах. Их громкие крики и аплодисменты стимулировали оратора к большему усердию. Перед тем, как он закончил, они были полностью в его руках. И если бы он сказал им, пойти и сжечь Церковь-де-Санта-Ана, которая стояла на другой стороне площади, то они сделали бы это. Но он сказал им, что они должны организоваться и защитить свое правительство до последнего мужчины и женщины. Собирать булыжники и швырять их с крыш домов на фашистских захватчиков. Бить их пиками, кухонными ножами и дубинами с гвоздями. Взять себе лозунг французов под Верденом: «Passeront pas! No pasaran! Они не пройдут!»
Люди столпились вокруг оратора, шумели, жали ему руку, хлопали его по спине, соглашаясь с ним и обещая следовать его советам. Короче говоря, это был триумф, и место Рауля Пальмы в испанском рабочем движении было обеспечено. Он был похож на орленка, который не покидает своего гнезда и не скачет с ветки на ветку, как другие птицы, а стоит на краю гнезда и тренирует свои крылья день за днем, пока не будет полностью готов. Затем он летит, и это его полет. С этого момента он орёл.
Два моряка, которые сопровождали Ланни из гавани, заявили, что этот Златоуст должен пойти на митинг там и произнести ту же речь. Кто-то нашёл машину и усадил Рауля в неё. Другие толпились или цеплялись за борта или за корму. И они поехали, вовсю сигналя, в Барселонету.
Ланни за ними не последовал. Он знал эту речь, потому что Рауль практиковал её частями на нем в течение последних трех недель. Более того, он подумал, что было бы опасно бродить по этим улицам в ночное время. Днем он мог использовать свою любезную улыбку и умение выходить из трудного положения. Но в темноте люди боятся и начинают стрелять, чтобы выстрелить первым. Размышляя таким образом, он прошёл один квартал по Пасео де Грасия и два квартала вдоль Калле-де-лас-Кортес Каталанас да самой гостиницы. Когда он разделся, то подумал, что достаточно нагляделся, как вершится история в Испании. С этого момента Рауль будет занят. И Ланни не может находиться рядом с ним, не афишируя себя. В конце концов, революция довольно запутанное дело. Во всяком случае, если смотреть со стороны.
Лежа в постели, он подумал: «Ну, я потерял машину. Какой-нибудь штабист или профсоюзный деятель найдёт её слишком удобной, чтобы вернуть. Но ей уже третий год, и Бьюти будет только рада».
В домашней жизни Ланни это всегда было так. Всегда его мать или его жена заправляли ею. Его костюмы, его рубашки, его галстуки, его автомобили всегда выходили из моды. Все, чем он пользовался, должно быть заменено на то, что было более à la mode, в чём рекламодателям удалось уговорить его женщин. Действительно быть за рулем автомобиля третий сезон было социальным позором. Таким образом, он будет иметь новую модель, и потеряет только цену сдаваемого старого автомобиля, не такую уж большую за третий год.
Что ему делать? Это была проблема всех богатых. Каждый человек выбирал для себя направление. Ланни, который считал себя человеком широких взглядов, не был уверен в выборе. Но вне зависимости от того, что он выбрал, ему можно будет попасть туда, куда ему захочется на этом старом континенте. С такими приятными мыслями, он погрузился в мирную дремоту.
Он не знал, как долго он спал. Он проснулся от тупого, тяжелого звука, повторявшегося много раз: бум, бум, бум. Он открыл глаза и лежал неподвижно, думая: «Это стрельба!» Он много раз слышал её во время мировой войны. В Париже и Лондоне, когда дирижабли пролетали сверху, и в Бьенвеню, когда подводные лодки выходили на охоту или сами становились объектами охоты. Получив разъяснения от сведущих людей, он сам стал экспертом в области звуков. И подумал: «Это артиллерия. Фашисты двинулись».