Так что жизнь в Севилье собиралась быть для Витторио, такой же, как и жизнь везде, смешение удовольствия и боли. Очень приятно остановиться в фешенебельной гостинице, свободно приглашать толпы друзей и играть роль гостеприимного хозяина за счет сэра Альфреда Помрой-Нилсона. С другой стороны с мучением наблюдать, как его возлюбленная танцует в объятиях какого-то другого мужчины, видеть ее лицо, все её улыбки и закрытые глаза в упоении. У Витторио были все мысли, которые были у ревнивого Мавра. И, надо признать, не без оснований. Ланни так же наблюдал и имел свои собственные мысли. Но он не мог возразить на заигрывания или излишество. Марселина восклицала: «Mon Dieu!», а Витторио восклицал: «Diacine![174]». и они оба будут спрашивать: «Как мы можем найти способ, чтобы помочь Альфи, если мы не заводим друзей?»
Ланни наблюдал начало фашистского воспитания более чем пятнадцать лет назад, и вот теперь перед его социологическим глазом был конечный продукт для изучения. Эти молодые офицеры относились к нему с уважением и лично не оскорбляли, но их отношение ко всему нефашистскому миру выражало дисциплинированное и систематическое пренебрежение. Они очень мало знали об этом мире, и верили тому, чему их учили. Всякий раз, когда они говорили о международных делах, Ланни казалось, что он слышит голос Муссолини, дающего интервью Рику во время скорбной памяти Каннской конференции. Муссолини не был невеждой, а весьма образованным членом Социалистической партии и редактором. Он знал все слабые стороны буржуазных стран, тщательно отобрал худшие из них и представил их своим последователям. И теперь здесь была элита этих последователей, повторявшая его слова, как множество попок-попугаев в черных рубашках.
Они были на волне их славы. Они были строителями новой империи и творили новую историю. Несомненно, что здесь были те, кто возмущался, что был обманом вовлечён в путешествие в Испанию. Но они хранили молчание, и для Ланни, чтобы завоевать их доверие, потребовалось бы много времени. У них было принято объяснение, что они дурачат демократии. И это было восхитительной шуткой, у которой было великое множество вариаций. Когда один из них называл себя volontario и подмигивал, и все остальные улыбались.
Их отношение к испанцам, которых они пришли спасать, было любопытно. Они были готовы принять все латинские народы на равных в славную судьбу Fascismo, но сами были равнее остальных. Французы были гнилыми декадентами, если на них взглянуть непредвзято. С иудеем во главе своего государства, пацифистом, сентиментальным к тому же, который называл себя демократом, и вынужден был покориться «шантажу улицы». Они узнали эту фразу от французских правых. Что касается испанцев, то они были слишком горды собой, чтобы подчиняться дисциплине, и в этом кризисе не делали почти ничего, чтобы спасти свою страну. Во-первых, они зависели от мавров и Иностранного легиона. А когда тех остановили под Мадридом, они прибежали с воплями о помощи к дуче. И они думают, что получат её даром? Итальянцы завладели Балеарскими островами. И что они ожидают получить их обратно, когда красные будут подавлены? А когда итальянцы возьмут Гибралтар у Великобритании, они ожидают, что его передадут в руки Франко, который вряд ли мог бы получить Кадис без итальянской авиационной поддержки?
Ланни представил свои рекомендательные письма в Севилье, и, таким образом, имел возможность осмотреть другую сторону этой картины. Испанская аристократия, конечно, была в ужасе от народной власти, но была беспомощна свергнуть её самостоятельно. Но они не могли признать этот факт. Здесь в безопасности далеко от линии фронта, они не приветствовали иностранные орды, которые нахлынули в их город. Замечания испанских дам о мотивах незваных гостьей были таковы, что Ланни воздержался упомянуть о своём фашистском зяте, прибывшим вместе с ним.
Причина беспокойства этих гордых дам была в том, что война отобрала у них мужчин-слуг и сильно обеспокоила их женщин-служанок появлением на улицах странных мужчин. Кроме того, стоимость еды повысилась более чем в два раза, а конца этому видно не было. Манеры и нравы падали, и на самом деле было трудное время, так сказала пожилая благородная дама, которая знала герцогиню Захарова и была рада поговорить о ней с внуком Оружейных заводов Бэдд. Когда она узнала, что тот интересуется картинами, то показала ему свои собственные, очевидно, надеясь, что он предложит купить их. Но он этого не сделал, ибо они были слишком аристократичными и не очень художественными.