Теперь она видела, а отражение — нет.
То, что она видела, напомнило ей маску с ее лица.
«А ведь я всю жизнь леплю свою посмертную маску. Впрочем, как и все…» — подумала она вдруг.
Ее размышления прервал телефонный звонок.
— Мальчик! Мальчик! Никола родила мальчика! — кричала телефонная трубка голосом Иржи.
— Evviva bambino![17] — от волнения Божена перешла на итальянский. — Когда?
— Здесь и сейчас! Я звоню прямо из клиники.
— Не может быть — именно в рождественскую ночь?
— Да! Мы и сами не ожидали. Он такой большой, ну прямо медвежонок, и уже рыжий! Нас теперь трое рыжих — вы, я и Богумил…
Божена почувствовала, что сейчас заплачет.
— Иржи, я так рада, поцелуй за меня Николу!..
Положив трубку, она, утирая набегающие на глаза слезы, тут же решила, что полетит в Прагу, и заказала по телефону билет на самолет.
Глава 5
Рождество разблисталось и совершенно ослепило Франту.
Чеслав приехал под вечер, разодетый, надушенный, и повез ее в ночной клуб.
Вся Прага сверкала, как нарядная елка, и манила взглянуть под ветки — там ли подарки? Да жизнь и так состояла единственно из подарков — подарков и праздников. Иной Франта ей быть не позволяла. Вот и сейчас она мчалась в красивой машине — раз! — с одним из своих обожателей — два! — всегда готовая наслаждаться — три!
Будто в такт ее мыслям, в салоне раздалось рок‑н‑ролльное: one‑two‑three![18] — Чеслав поймал ретро‑волну.
— Закрой глаза, крошка! И открой рот…
Что‑то щелкнуло, и Франта почувствовала на губах его пальцы и какой‑то холодок на языке. Отвернувшись, выплюнула — на ладони изумрудно переливалось колечко, а Чеслав уже ласкал ее свободной рукой.
Выходки Чеслава становились все экстравагантнее, а Франта не привыкла никому в этом уступать. Зная, что возбуждение ей к лицу, она послушно подставила грудь его настойчивой руке, глядя на крошечную ящерку, изящно обвившую ее мизинец.
От машины и до невообразимого неонового свечения, обозначавшего вход в клуб, Чеслав, пыжась, тащил ее на руках — Франте так и хотелось случайно лягнуть его в бок. Видимо, на этот раз она переусердствовала в выборе партнера — вечер становился непредсказуемым.
В клубе было не протолкнуться, но Чеслав уверенно тянул ее по ступенькам куда‑то наверх, следом за услужливым портье, а Франта ломалась, изображая неутолимое желание танцевать.
Но вот они оказались в длинном коридоре, напоминавшем гостиничный, и портье распахнул перед ними тяжелую дверь.
В полутьме огромного номера горели свечи и стол ломился от яств — иначе Франта не назвала бы томящиеся в хрустале кулинарные соблазны.
— Мой рождественский сюрприз!
— Ах, Чеслав, твоя куколка утром не поместится в платье!..
— Тогда следует пе‑ре‑дох‑нуть.
И он игриво прошествовал туда, где подразумевалась спальня.
Но это Франта, пожалуй, еще оттянула бы.
Чеслав не относился к разряду мужчин, к которым она испытывала телесное влечение. А что касается влечения душевного… Его она, пожалуй, не испытывала ни к кому. Но судя по подаркам Чеслава и его любимым местам развлечений, в ее сети попалась крупная птичка.
«Ему бы хоть каплю внешности, прибавить‑убавить — и я бы решилась. А как он настаивает!» — тешилась Франта, потягивая нежное розовое вино.
Раздался стук в дверь, и внесли чудный воздушный пирог — Чеслав вальяжно ущипнул ее и подставил щеку для поцелуя.
Чувствуя, что сегодня ей не отвертеться, Франта уселась к нему на колени и жадно вцепилась зубами в нежное крылышко куропатки, оказавшееся пересушенным.
…Засыпая уже под утро, она, отодвинувшись от обмякшего тяжелого мужчины в дорогих носках, вспомнила Карла — на фоне храпящего Чеслава он показался ей голливудским красавцем, идеальным любовником, страстным и возбуждающим. И ей захотелось быть с ним, испытывать настоящее наслаждение, а не этот… полуфабрикат.
Но Карла — и не без ее участия — в Праге не было. И, зевая и даже в мыслях кокетничая, Франта подумала: «Что ж, найдешь клад — будь по‑твоему… женись на здоровье, я — не против…»
Из полутьмы передней, сторонясь призрачной веранды, Карл вошел в комнату, чья форма напоминала асимметрично ограненный камень. Комната казалась изломанной, но в то же время вся была во власти удивительно точной закономерности, недоступной непосвященному. И если бы древняя мушка могла застыть не в янтаре, а в топазе, Карл, наверное, почувствовал бы себя ею.