— Прошу прощения, — начал я, — я вовсе не имел в виду…
— Тогда ешь, мой мальчик! Предайся же чревоугодию!
И мы накинулись на хлеб, как стая оголодавших животных, руками отрывая большие куски и запихивая их в рот, забыв об этикете и окружающих. Малкович свалил на свою тарелку шесть или семь маковых рулетов, а затем потянулся за сдобными плетенками. Одна принцесса Элизабет ван Хюссдорфер осталась равнодушной к нашему свинскому поведению. Завернутая в меха, она восседала, точно древняя инфанта, привередливо пережёвывая крошечный кусочек бриоши.
Мы также налегли на вино, в основном на восхитительно темное Saint Emilion 59, и вскоре, набив свой желудок тяжелым, как кирпичи, хлебом, я понял, что мне необходимо воспользоваться туалетом.
— Мясо, мясо! — закричал граф Вильгельм, когда тот же слуга вошел и снова что-то прошептал ему на ухо.
— Что? — услышал я шипение графа. Затем последовала очередная порция шепота.
— Похоже, — произнес граф, — ягненок отказывается удобно расположиться на противне…
— Боже мой! — вмешался доктор Фрейд. — Он что, еще жив?
Граф ошеломленно уставился на доктора.
— Конечно, нет! — ответил он. — Это просто речевой оборот! Туша не помещается на противне.
— А-а-а.
— Но у нас по-прежнему есть эти прекрасные розанчики и хлебцы со стручковым перцем, тортильи и соленые focaccia[26]…
В итоге вся трапеза состояла исключительно из хлеба. Теперь я из усердного голодного нищего превратился в медлительного, рассеянного обжору, запихивающего еду в рот просто потому, что она еще осталась на тарелке. Наконец мой мочевой пузырь приготовился к собственному небольшому взрыву, и я поднялся, бормоча вялые извинения. К счастью, граф, похоже, догадался о моей нужде и, сдержанно кашлянув, произнес:
— Третья дверь слева, юный Хендрик. Наверное, я был немного пьян, но найти третью дверь слева оказалось большой проблемой. В длинном, узком коридоре царил мрак, и я на ощупь пробирался по нему, цепляясь за стены. Я зацепился за какой-то предмет, и он со стеклянным звоном упал на камни. Быть может, картина… оставалось только надеяться, что не очень дорогая. Первая открытая мною дверь вела в комнату, еще более темную, чем коридор. Ничего. Я осторожно повернул холодную металлическую ручку следующей двери — и замигал в полосе густого, насыщенного света, какой дают только масляные лампы. На маленькой, завешенной камчатым полотном и шелком кровати, возлежала с книгой девушка изумительной красоты. Если не считать узеньких розовых трусиков, она была совершенно обнаженной. Книга покоилась на ее волшебных упругих грудях, врезаясь в сливочную плоть.
Она переложила книгу на живот и посмотрела на меня. Ее глаза казались темными, непроницаемыми, как беззвездная ночь, полная молчаливых обещаний и сладкой близости. Ее губы были алыми, и мягкими, и невообразимо очаровательно надутыми. Я почувствовал, как холодок желания щекочет мой позвоночник.
— Не возражаете? — спросила она. — Я пытаюсь читать.
— А что вы читаете? — хрипло прошептал я.
— «Историю кириллического алфавита с примечаниями», если вы хотите знать. А теперь не могли бы вы закрыть дверь?
Я закрыл ее, но мое сердце пульсировало неистовее, чем даже мочевой пузырь. Кто она, этот безупречный ангел с глазами опытной искусительницы? Кем она может быть? Рано или поздно я это выясню. Тем временем я благополучно добрался до третьей двери слева и открыл ее.
Совершенно ошеломленный, я увидел, что туалет графа представлял собой точную копию общественной уборной: похожее на пещеру помещение с кафельными стенами и полом, длинным рядом разделенных перегородками писсуаров, четырьмя умывальными раковинами и кабинками, чьи двери открывали вид на ботинки и спущенные штаны занимающих их персон. Все это было очень странно. Но еще больше я удивился, обнаружив там стоящего перед писсуаром Мартина Мартинсона. Как, черт побери, ему удалось опередить меня? Быть может, существовал короткий путь? Мартин явно столкнулся с какими-то затруднениями — он стонал и трясся, снова стонал и вытягивался на цыпочках.
— С каждым разом все труднее и труднее, — заметил он, когда я подошел к соседнему писсуару и расстегнул молнию.
— Что именно?
— А как вы думаете? — огрызнулся он. — Водить трамвай? Писать, естественно!
— О. Извините.
— Не стоит, в этом же нет вашей вины — о, да, наконец-то! — о! Нет, нет, всего лишь капля… о, это все равно, что мочиться расплавленным стеклом! Эта проклятая сучка, должно быть, подцепила что-то от одного из своих бесчисленных мужчин, с которыми она спит за деньги. А теперь заразила меня…