– У американцев не принято нарезать весь сыр, у американцев положено делать так, как делает Саша, – скосилась на него вертлявая, востроносая дамочка с явным раздражением в голосе.
«Где она видит здесь американцев? – удивился Борис. – Такие женщины в молодости бывают похожи на морских свинок, а потом, утратив свежесть и похудев, становятся похожими на крыс. Ну, вылитая крыса, а Сашу жалко. Почему это хорошим не везет, видно же, что он славный и по-английски говорит изумительно».
Саша, перед тем как сесть за стол, разговаривал с кем-то по телефону по просьбе Семёна. Сам хозяин говорил на английском отвратительно, может быть, потому не выучил за десять лет язык, что музыкальным слухом был обделен начисто, что редкость среди евреев. Надо отдать должное – Семен сей факт не скрывал, и даже говорил частенько: «В чём в чём, а в языке я – полный инвалид, и самое печальное, что уже никогда не выздоровею». И в этом притворном самобичевании на самом деле скрывалось утонченное бахвальство. Дескать, всем я парень хорош, кабы не этот махонький недостаток. Такой вид хвастовства Борис называл «воробьевским». Был у него знакомый, таежный охотник Воробьев, который всегда говорил, когда другие танцевали: «Танцам не обучен, но плаваю я, как рыба».
Был ещё за столом какой-то Вовик с лицом порочным и сальным. Он все время усаживал десятилетнюю дочку Бориса на колени, девочке было неудобно, и она вставала, но он снова и снова усаживал её, как бы в шутку. Ситуацию просекла Эмма. Решительно забрала Настеньку и отправила играть с Сарой. Эмма не пила, чувствовала себя у Семёна как дома, но не как любовница, а как хорошая знакомая. Это было очевидно, и почему-то это обстоятельство, странным образом радовало Бориса. Казалось бы, а что тут особенного? Он холост, она – разведена. Дело житейское. А вот почему-то не хотелось, чтобы плохиш осквернял своим поросячьим хвостиком красавицу. Не хотелось, и всё! Странно все это, странно!
– А вот меня смог бы покорить мужчина, имеющий яхту, – плотоядно поглядывая на Семёна, говорила та, что похожа на крыску.
– О Господи! – молча раздражался Борис. – Да кому ты нужна: «А что? – подкалывал он зловредную сикарашку, – возраст, внешний вид, пристрастия, потенция не имеют значения?»
– Абсолютно не имеет, – отрезала Крыска, – нищий кавалер ущербен по определению, – и при этом она посмотрела на Бориса с такой неприкрытой ненавистью, что сомнений не оставалось: «Семён ей что-то наплел, но что?»
«Он последнее время часто песню про пылесосов проигрывает, там поётся о совках, которые в гости приезжают и обирают бедных капиталистов, думают, что тем всё само с неба валится, – соображал Борис, – да, скорее всего, жаловался, что разорили гости вконец, но это же неправда! Ну, питаемся мы у него, но он же сам меня пригласил, а разве я бы его не кормил? Он у меня тоже жил в свое время, да об этом и говорить-то стыдно, тем более что я сам еду готовлю, а это в сто раз дешевле, чем в китайском ресторане питаться. Он сам рассказывал, что обычно у азиатов кормится. Как-то паскудно всё складывается, очень паскудно».
Бардик вспомнил очередной анекдот, тот, в котором конферансье вместо Марка Фрадкина объявил: «композитор Рак Матки». Борис улыбнулся, наконец. Бардик даже печальное выражение лица стер от удовольствия и, пытаясь закрепить успех, уже обращаясь к Борису как к сообщнику, спросил: не из «наших» ли Дмитрий Покрасс, и, не выяснив, запел, ерничая: «Утро красит нежным светом», но только припев, переделывая «кипучая, могучая, никем непобедимая» на: «вонючая, ебучая».
«Я, конечно, презираю своё отечество с головы до ног, но мне досадно, когда подобные чувства разделяют иностранцы, – так, кажется, Пушкин говорил, – вспоминал Борис. – А вот интересно, если ему в чихалово заехать, затейнику этому, как бы он себя повел? Драться бы не стал – это однозначно. Заверещал бы, как свинья, присутствующих в свидетели бы призвал, в полицию бы обратился и непременно справочку о сотрясении ума достал бы по блату, чтобы меня посильнее наказали. Семён рассказывал, что у них тут с этим строго: штраф такой преподнесут – не возрадуешься».
Семён, действительно, зная шлимазловскую предрасположенность, ко всякого рода эксцессам, дал подробную инструкцию о том, как нужно вести себя в цивилизованном обществе. Прежде всего, Борис должен забыть, что Семен закончил санитарный факультет.
– Но ты же специализацию по анестезиологии прошел, чего ты боишься?
– Это неважно. Я у них тут за лечебника хляю.
Далее Семён сообщил, что нельзя пристально смотреть на понравившуюся тебе женщину. Могут дать по морде и привлечь за сексуальное домогательство. Нельзя также произносить слово «негр», потому что африканцы могут подумать, что ты произнес слово «нигер», что для них, черномазых, является страшным оскорблением и за что тоже можно схлопотать по морде, так что лучше называть их, если уж совсем невмоготу, словом «черный».
Борис вспомнил про инструктаж, когда час назад, во время парти, разговорился с одним из присутствующих. Русский мужик выехал в Штаты посредством женитьбы на еврейке, получил все, что положено получить: статус, гринкарту; построил дом, и за все хорошее возненавидел американцев, как он сам выразился, «всеми сфинктерами души».
«Это блядво, – начал повествование мужик, – помешалось на холестерине, они его тут холестеролом зовут. Верующие евреи не так тронулись на кашруте 13, как эти пидарюги на уровне холестерина. Жить хотят подольше, сучары. А еще на сексуальном домогательстве зациклились. Спят и видят, что кто-то до них домогнулся, прямо мечтают об этом, эманситутки! Тебе Семён не рассказывал, как он на этом деле залетел?»
– Нет, не рассказывал, – разочаровал мужика Борис: «Он мне только об успехах повествует», – подумал он.
– Тогда и я не буду, – пообещал мужик и тут же рассказал. Ненависть к проклятым благодетелям-янкам оказалась выше порядочности: «Он, Семён, во время операции посмотрел на жопу медсестры на одну секунду дольше, чем это регламентировано правилами хорошего тона в Америке. Сначала он получил по сопатке, а потом его попёрли с работы за домогательство. Евнухуиды!»
На прощанье мужик рассказал, что его жене – врачу по специальности – Семён совершенно бесплатно помог сдать экзамен по медицине, потратив при этом массу драгоценного времени, словом, принял активное участие в её трудоустройстве, за что семья ему до сих пор благодарна и считает его теперь своим членом.
«Если бы ты знал истинную причину упомянутого тобою бескорыстия, – подумал Борис, – ты бы возненавидел Америку ещё сильнее».
Борис зашел в зал. Настенька с Сарой перебирали пластинки. Семён приобрел очень дорогую коллекцию произведений классической музыки.
«Музыкальный слух решил развивать, „В лесу родилась ёлочка“ воспроизвести не может, а туда же, – Борис рассеяно пробежал глазами по названиям пластинок, – скорее всего, картину гонит Плохиш, по своему обыкновению».
– Пап, а правда она хорошенькая, – тискала дочурка Сару.
– Как куколка! Ты тоже хорошенькая. Тебя дядя Володя Газман в люльке увидел и сразу же сказал: «потрясающая красавица», а он педиатр по профессии, знает, что говорит. Так что вы у меня обе потрясающие красавицы.
– А какие волосики тоненькие, как пух, потрогай, пап.
Борис присел около малышки на корточки, поцеловал у девочки локоны. Головка так трогательно пахла птенчиком, что у него перехватило гортань и стыдливой слезой умиления резануло по векам.
«Так, – Борис старался не моргать, пытаясь удержать в глазах предательскую влагу, – кажется, начинают шалить нервишки от жизни на благополучном Западе. Почему это детишек так жалко бывает? За беззащитность их. Она и есть милый, доверчивый и беззащитный птенчик. Не мне судить писателя, конечно, но мне кажется, что нет, и не может быть на планете такой дамской промежности, ради которой стоило бы вот такое сокровище осиротить».
Вернулся на кухню. За столом обнаружился ещё один гость. Пониженного питания субъект с козлиной, как у Дзержинского, бородой, оказался мужем Крыски. Он отказался от выпивки, из чего Борис заключил, что посетитель «либо хворый, либо падла», но ел подгорелый плов интенсивно до неприличия. Одна рисинка застряла у него в бороде, мерзко потрясывалась на самом кончике тусклого волоска при малейшем движении нижней челюсти, как озябшая сопля на кончике носа, все это видели, но не указывали жующему на последнее обстоятельство, что подтверждало диагноз, выставленный ему Борисом. Субъекта явно недолюбливали, только он об этом не догадывался, даже наоборот, считал, что его все любят и находят его высказывания значительными. Он разносил в пух и прах Губермана за то, что тот написал про израильтянок что-то наподобие: «Лицо торчит, как жопа из кустов». Его поправляли, говорили, что фраза звучала вроде бы по-другому, но это дела, в сущности, не меняло, и субъект продолжал разоблачение:
13
Кашрут – неукоснительное соблюдение определённых правил приготовления пищи, главным из которых является абсолютный запрет употребления свинины, а также смешения мясных и молочных продуктов.