Борис повторил в уме четверостишье, нашёл его убогим из-за несочетания слов «слабый» и «мы», оправдал плохое качество стишка алкогольным опьянением, решил намарать панегирик на трезвую голову и, засыпая, вспомнил про Нинку.
Однажды, холодным и грязным октябрьским вечером кто-то нажал на кнопку звонка их квартиры. Нажал и не отпустил. Открыли дверь. Пьяная до остолбенелости Нинка стояла, опершись пальцем на звонок. Оторвали от кнопки звонка, завели в комнату. Босиком, ноги по колено в грязи, а за окном уже присыпало снежком. Нинка! Рыжая, прекрасно сложенная бестия с голливудской улыбкой была когда-то замужем за старшекурсником, но была оставлена им по причине её эпизодического пьянства и сопутствующих этому пороку других неприятных вещей, как-то: неуклонное падение в финансовую пропасть и любовь в нетрезвом виде к лицам кавказской национальности. Пока двое держали её в ванной, чтобы она не упала, а третий мыл ей ноги, удалось заметить по волнительно-нечайно блеснувшей попке, что, кроме туфель, она утратила ещё и трусики. Выяснилось следующее. Симпатичный, приятный во всех отношениях офицер, армянской наружности, пригласил её после ресторана к себе в номер.
– Я зашла, – прерывала рассказ иканием Нинка, – а их там целый взвод.
– Армян?
– Если бы! Но я не такая, чтобы с любым. Мне если не нравится мужчина, я....
– Умру, но не дам поцелуя без любви?
– Вот именно! – подтвердила Нинка, падая к Рафу в кровать и одновременно пытаясь стянуть с себя платье.
Гостеприимным хозяевам так и не удалось установить причинно-следственную связь между отсутствием обуви в ненастную погоду и наличием незапланированного количества мужчин в гостиничном номере, но зато, когда Нинка все-таки разделась, возникло подозрение, что ночная посетительница, пожалуй, лукавит, отстаивая тезис о недопустимости поцелуя без любви, потому что симпатичный бюстгальтер, плотно обтягивающий аппетитно-упругую грудь молодой, нерожавшей женщины, был неправильно застегнут и надет поверх розовой комбинашки легкомысленного покроя. А может быть, она и не лукавила вовсе, а просто, следуя непонятной мужчинам женской логике, полагала, что легче отдаться неприятному мужчине, чем дать ему себя поцеловать.
Борис задремал, успев подумать перед сном, что надо бы туфли купить, а то неудобно в зимних ботинках в ресторан идти – там, небось, все во фраках. Будешь как белая ворона, хотя, если честно, то и покупать ботинки уже не на что. Под самое утро ему приснилось, что он с грязными, как у Нинки Голливуд, ногами зашел в роскошный ресторан, и было мучительно стыдно, так, как бывает стыдно или страшно только во сне, и надменные официанты смотрели на него, с презрением улыбаясь, а один из них, самый наглый, остановился рядом и, воспользовавшись тем, что гремел на эстраде оркестр, сделал под шумок в его сторону оскорбительно-дохлое «почём зря».
Пробуждение Бориса было печальным.
«Ты же грязный! – кричал Семен на Фиму, собираясь на работу. – Я его что, выкидывать теперь должен? Его же стирать нельзя!»
Разбужен криком безобразным:
– Ефим! Ты спал в моём мешке? —
– Однако я скоро переплюну знакомого психа из омского дурдома, – с уважительным изумлением отметил Борис. – За пояс заткну в искусстве рифмоплетства. Ну, натуральным акыном становлюсь. Если так дальше пойдет, я про него скоро целую поэму напишу. Чистым американец стал очень? Забыл, как трусы год не менял? Засранец!
Забыл, забыл, как они бензольной копотью дымили, капиталист! Не от грязи ли?
Но появился Семен, и Борис промолчал. Молчал и Ефим, что было удивительно, но в какой-то степени и приятно, ибо это освобождало Бориса, от данного себе слова – поговорить.
«Если Ефим не возмущается, то почему я должен возникать? Мало мне, шлимазлу, было цуресов? 14Поругаюсь, а потом как с ним в одной машине в ресторан ехать? Худой мир лучше доброй ссоры. А куда нам Настеньку девать? В кабак с ребёнком не пойдешь, а одну оставить у Рафика жалко».
Проходили часы, но Семен не выходил из своей спальни.
«Наверное, хочет выспаться и выехать вечером, – решили гости, – и правильно: ночью на трассе машин меньше – ехать легче».
Потемнело за окном. Вышел, наконец. Зевнул демонстративно. Оглядел надриндюченных гостей, и объявил, что идти такой компанией в ресторан – очень дорого и что лучше завтра, прямо с утра, нужно съездить на рынок и закупиться – там всё дешевле, а у поляков вообще можно продукты приобрести почти за бесценок.
– Правильно, Сеня! – закричали хором. – Мы и сами не хотели в ресторан идти. Ты же сам предложил, а мы и не хотели, что там хорошего?
Злости не было. Самоирония убивала агрессию. Было смешно и чуточку досадно за свою наивность. Ну, как он сразу-то не врубился тогда ещё, когда Семён, не видевший его десять лет, через полчаса после встречи «картошки у знакомых похавал». Один похавал, и в дом с собой не пригласил, и друзьям своим не представил.
Придётся прозревать дальше, ситуация безвыходная, ради семьи терпеть нужно, уже немного осталось, проследим деградацию до конца.
«Нашу коммуналку только с рынка и кормить. Завтра закупимся у поляков, ведерную кастрюляку кубанского борща наварю, и куда с добром, – с весёлой готовностью к предстоящим кулинарным упражнениям говорил Борис, – неделю есть будем».
* * *
На другой день Семён привел с собой мужа Крыски, того козлобородого, который на Губермана наезжал с рисинкой от плова в бороде. И началось. Борис сразу же по озабоченному, сморщенному, как у старика, лобику, понял, что демагог пришел неспроста и что есть у него с Семёном какой-то замысел, который, конечно же, прояснится в ближайшее время. Он налил ему полную миску борща и приготовился слушать. Оказалось, что козлик состоит в какой-то сионистской организации, и не просто состоит, а является активнейшим её членом. Козлик начал издалека. Он заявил, что демонстративное славянофильство есть не что иное, как одна из форм скрытого антисемитизма, и что старший сын гимнописца – режиссёр «западник», человек безусловно цивилизованный, потому что утверждает: «Скажи, как ты относишься к евреям, и я скажу, кто ты», а вот младшенький всё по церквям знамением себя осеняет, и поэтому у него в фильмах не задействовано ни одного еврея. Не подозрительно ли это?
«Да они тут все умом на антисемитизме двинулись, – медленно закипал Борис, – ну зачем, зачем евреев в каждый кадр совать, когда у него и без них гениально получается? Для чего ему с Мережко в „Родню“ семитов приглашать? Разве найдется еврей, который лучше Бортника Вовчика сыграет? Может быть, ещё и Мордюкову на еврейку заменить или на роль Ильи Обломова нашего человека пригласить? Кричала Лиознова на съёмках фильма „Семнадцать мгновений весны“ на директора Ефима Лебединского, который на роли часовых всю мишпаху 15пристроил: „Чтоб я ни одного жида среди охранников не видела! Тут прибалты нужны!“, кричала и правильно делала, потому что не мог у Мюллера иудей работать».