* * *
Приземлились в Израиле мягче мягкого и захлопали пассажиры не только в знак одобрения действиям пилотов, но и от радости, что после десяти часов полета все живы, здоровы остались. Гиви Чхеидзе среди встречающих не было, и это обстоятельство ничуть не удивило, не огорчило Бориса, а скорей даже обрадовало.
Он звонил ему из Бостона, спросил про погоду, сообщил дату вылета, и Гиви его не встретил.
«Но он же и не обещал, что будет ждать меня с цветами в аэропорту имени Бен Гуриона, хотя я бы лично встретил его, независимо от того, какую ересь наплел бы о нем Куяльник». В том, что Плохиш успел уже стукнуть, Борис не сомневался.
«Ну и хрен с вами со всеми. Если Семен за десять лет так опаскудился, то можно себе представить, что стало с Гиви за пятнадцать лет жизни в эмиграции. Не хватало мне еще одного разочарования.
Сам упал, сам и поднимусь без посторонней помощи».
А в Израиле теплынь, хотя на календаре четвертое января, улыбки, беглый опрос, бесплатные бутерброды для репатриантов; по триста пятьдесят шекелей на карманные расходы – «дмей кис» такие деньги называются, такси в гостиницу «Ами», номерок – так себе, но ведь приютили, не оставили на улице ночевать, да к тому же и дмей кис выдали. Грех жаловаться. Ну, приедь ты в Москву без денег, без языка, где ночевать будешь? На скамейке, если свободную найдешь и доживешь ли до утра при существующем криминалитете.
Дождь хлестал всю ночь. Погано как-то на душе. Чужая речь в коридоре. И, вдруг звонок: «Вы новенькие? Ах, как здорово, мы вас будем опекать. Вам же квартиру нужно найти. Мы поможем. Меня Розой зовут».
И все это по-русски. Хорошо-то как. Рано утром Роза заявилась сама, познакомилась, сказала, что уже нашла квартирку на улице Хашмонаим в Холоне, квартирка прелесть, а то, что газовой плиты нет, так это не беда – она свою на первое время презентует. Есть же хорошие люди! Ну, кто так о тебе в России позаботится?
А как договор на квартиру с хозяином заполнили, оказалось, что Розе отстегнуть за хлопоты нужно столько, что при одной мысли об этом волосы завились без расчески. Все правильно, все справедливо, человек ведь старался, время тратил, в качестве переводчика работал и все «Аколь бэсэдэр 19в речь вставлял, но почему так гадко на душе от своей наивности? Он бы и сам ей плату предложил, о чём разговор, но зачем улыбочки, намеки на добровольное и бескорыстное опекунство, фальшивое изображение искреннего участия в твоей судьбе, когда на самом деле, она – маклер с холодным расчетливым умом и всё оценивающим взглядом ростовщика. И почему сразу о сумме комиссионных не уведомила? А почему он, дурачок наивный, об этом сразу не спросил? И вот когда съел всю эту каку Борис, так окончательно взрослым стал, наконец. В зарождающийся капитализм приехал.
Утром в министерстве внутренних дел:
– Распишитесь, что вы – еврей, – и даже в документы женщина не взглянула. Чувствует кровь без бумажки. А жене:
– Метрики ваши, пожалуйста.
Господи! Да, русская она, коренная сибирячка, ни один инородец и рядом с матерью не стоял.
– А я их потеряла.
– Ну, хорошо-хорошо, а как маму вашу зовут?
– Антонина Лукьяновна.
– Ну, знаете, это, ни в какие еврейские ворота не лезет.
– Но ведь многие во время войны имена и фамилии меняли, – заступилась переводчица.
– А нос?
Тут уж действительно в точку служащая попала. До слез обидно такой носик среди нормальных шнобелей носить.
– Да не плачь ты дурочка, – ласково ей так служащая, – я сама такой курносенькой всю жизнь быть мечтала. Я вам в графе национальность прочерк поставлю, и нет проблем. А вот если ваша дочь замуж захочет выходить, тогда вам для того, чтобы раввинат брак смог зарегистрировать, придётся иудаизм принять.
Утром приехал Гиви. Объявил, что не смог их встретить по причине ночного дежурства. Он не врал. Борис слишком хорошо его знал, чтобы дать себя обмануть, но в том, что Семен выдал о нем негативную информацию, сомнений не было – Гиви не умел и не хотел перекраиваться. Впрочем, через пять минут небольшая настороженность во взгляде исчезла, и Гиви, наговорив Настеньке кучу комплиментов, повез семейство в знаменитый ресторан «Сафари», что в Герцлии.
Внешне Чхеидзе практически не изменился – некурящие, сильные мужчины стареют медленно, вот только стал Гиви растягивать и окрашивать в вопросительную тональность конечные слова фраз – абсолютный признак глубокого погружения в иврит. На обратном пути он рассказал, что есть такие несознательные олимы – просто ужас! Подрались два официанта в Хайфе. Оба из самого вооруженного города в мире из – Черновиц. Почему из самого вооруженного? Потому что все ходят с обрезами (обрезанные то есть).
«Ах ты, жидовская твоя морда!» – кричит один другому.
Пришли к нему домой по жалобе оскорбленного, а у него крест на стене, иконы и лампадка под образами.
– Вот кто к нам едет, – гремел на всю машину Гиви.
– Это безобразие, – возмутился Борис, пряча крестик на груди поглубже под рубаху.
Вечером на семейном совете решено было крестики снять. Живут, конечно, в Израиле, без каких бы то ни было осложнений и христиане, и мусульмане, и караимы, и арабы – друзы, и даже две с половиной тысячи черкесов – адыгейцев имеются, и поговаривают, что среди последних даже потомки отважных рубак из Дикой дивизии живут себе, не тужат, но шлимазлу, – так решил Борис, – судьбу лучше не испытывать. Дочка снимать крестик отказалась наотрез, а Борис с женой сняли.
***
Через неделю Гиви справлял сорокалетие. Пригласил всех имеющихся в наличии сокурсников-пермяков. Прилетел Рафик из Нью-Йорка, привёз Борису в качестве презента диван и телевизор. Точно в день празднования именин появился в Тель-Авиве Семён. Гиви распорядился широко, по-кавказски. Ломился стол от угощенья, но веселье не получалось. Хозяин был трезв потому, что присутствовал на парти его непьющий шеф-сабра 20. Тросман, Рабинович и Цицельман, сменивший громоздкую фамилию на более благозвучную, по его мнению, фамилию жены – Говенюк не могли выпить потому, что были за рулем. Негодяй Рабинович тут же стал забывать употреблять букву «е», а Говенюк не замедлил обидеться на такое неприличное укорочение новой фамилии. Женщины не пили потому, что боялись опростоволоситься перед женой Гиви – Вандой, и совершенно напрасно беспокоились дамы – Ванда, несмотря на строгий, педагогический вид, оказалась при ближайшем знакомстве очень милой, отзывчивой и терпимой к чужим недостаткам женщиной. Семён в несоразмерно широких шортах, некрасиво болтающихся вокруг его незагорелых ножек, сидел в углу, как в рот воды набравши. Он опасался, что Борис даст банку и устроит ему разнос.
Тревожился Семён зря. На него никто не обижался. Дело обстояло гораздо хуже, чем он себе это представлял. Его просто вычеркнули из жизни, а разве можно выяснять отношения с тем, кого уже нет? И весь этот непростой расклад просчитал блестящий преферансист, бывший проректор университета, мудрый, как змий, потомственный дворянин Раевский. Они переглянулись с Борисом, как заговорщики, подошли к ломившемуся от яств столу, отодвинули в сторонку яичные и кофейные ликеры, коньяки, виски и пиво «Маккаби», но зато приблизили к себе чёрные, большие и влажно блестящие, как глаза дщерей иерусалимских, маслины, свернули голову бутылке Смирновской, и в короткий исторический срок друзья замечательно нарезались, оглушив мозг тем печальным опьянением, какое бывает только на поминках по безвременно покинувшему этот мир лучшему другу, когда горечь утраты опресняется подловатеньким сознанием того, что хлопоты, связанные с погребением, наконец-то закончились и что завтра можно будет без всяких помех заниматься обычными своими житейскими делами.