Чем скомпрометировали себя раввины, присутствующим узнать не удалось потому, что врубили музон, и Мишка сменил тему.
Сам Мишка был известен среди коллег резкими суточными колебаниями настроения. Известно, что любимейшее занятие российских интеллигентов – это ругать на чём свет стоит существующий строй. Мишка Кантор не был исключением, но днем он проклинал Россию, вечером, выпив полведра, костерил Израиль, а с похмелья скулил, горевал по забытому богом Ишиму, клялся бросить всё к чертовой матери и уехать к себе в Тюменскую область охотиться и рыбачить. А потом он включал русский канал, просматривал очередные политические баталии родных негодяев-думаков, удивлялся чудовищному по сравнению с Израилем постсовковому криминалитету, вспоминал написанные Борисом строчки:
И ностальгия резко шла на убыль до следующей пьянки.
– Все зло в России, – говорил похожий на лесоруба еврей Миша, – от пьянства. Употребление зеленого змия – это национальная трагедия и источник всех зол. Особенно хорошо это видно издалека, когда есть, с чем сравнить. А ещё кичимся своей высокой переносимостью этого яда. Перед европейцами хвалимся, за доблесть алкоголизм почитаем. На что уж евреи народ нехулиганистый, а как вспомню свою молодость, так могу, как на духу сказать, что все неприятности, все случаи, как говорят китайцы, «потери лица», все конфликты с окружающими, все драки в студенческом общежитии – все из-за водки!
– А зачем пьешь тогда?
– Потому что по-другому веселиться не умею, – не задумываясь, отвечал Мишка. – Вот израильтяне умеют. Видели, как на день независимости ликуют, и все трезвехоньки. Латиноамериканцы неделями на карнавалах пляшут, и никто драк не затевает, хотя и под хмельком народ, конечно. Говорят, они там у себя водку незлобливую изобрели, из кактуса что ли? Короче, растение это «агава» называется. Ведро выпьешь и никогда в агрессию не впадешь, а у нас не только на свадьбах, но и на поминках калечить друг друга ухитряются.
«Прав Мишка, ох, как прав, – соглашался Борис. Он уже выпил свои три разрешенные себе рюмки и теперь по новой своей привычке больше слушал, чем говорил. – Весь мой кобеляж, все скандалы без причины, мгновенный переход от обожания к ненависти – все это во хмелю. Пила деревня, где он работал, как перед смертью, и специалисты хлестали горькую, конечно. Жена-сибирячка не из робких. Нет, чтобы уступить, не провоцировать, знает ведь, что дразнить пьяного нельзя.
А бить в лицо самую любимую женщину можно? За то, что песню Вилли Токарева «В шумном балагане» слушать не даёт, магнитофон выключает, спать ложиться приказывает. А потом задремал часок и, даже засыпая, все убеждал себя, что он прав, что негоже его при гостях позорить его, шпынять его, как мальчика, но как только сознание чуточку прояснилось, сорвался с кровати: «Господи! Да что это я натворил?» Заглянул в спальню – пусто! И дочурки нет. Уехала жена к матери. Догнать автобус нужно по проселочной напрямик через Марьяновку на Любино, пока автобус в Омск заедет, я их опережу и на тарском направлении ждать буду. Прощения попрошу и домой на машине доставлю. И погнал пьяный еще, в лютый мороз, легко одетый, и втюхался в перемёт, и сломал лопату, пытаясь выкопать машину из снега, и только тут трезветь стал. Чуть не замерз, чудом спасся, тогда и порешил пить три рюмки и не больше: «Еврей я, в конце-то концов, или а гой 34забубенный».
– Прав Мишка, на сто рядов прав – тепло поглядывал на земляка Борис, – перейди Россия на пиво, и будет все о кей, а так нет у неё будущего, как нет, и не может его быть у отдельно пьющего горькую индивидуума».
А Мишка начал спорить, и это означало, что он дошел до кондиции. Спорил он азартно, но не сердито.
– Да как вы можете сравнивать Галича с Розенбаумом? – кричал он, хотя никто никого ни с кем и не думал сравнивать.
– Галич просто хороший и талантливый человек, а Розенбаум – гений. Даже если бы он, кроме «Уток» и «Глухарей», ничего больше не написал, то и тогда бы он обеспечил себе бессмертие! А у нас в Тюменской области утки этой – тьма! Тысячами бьём ее на перелёте. И карась в озерах золотистый, аж сладкий, только в Ишиме такой водится, – хвастался Мишка, и все соглашались с ним, иначе он до утра не угомонится, думая при этом: «А как это сладкий? Разве может такое быть и вкусно ли это – сладкая уха или сладкий карасик в сметане?»
А Мишка уже напевал приятным баском: «И-эх! Скачи, скачи, ковыляй!» и притопывал, но не тогда, когда пел «скачи, скачи», что было бы логично – всё-таки кони скачут, а тогда притопывал, когда доходил до слов: «Я тавро зубами выгрыз!» Тут он бил себя по мощному бедру, как раз там, где, по его мнению, ставят клеймо лошадям, лупил в пол ножищей, страшно сказать, какого размера и странно было видеть трезвым оком, как во время кажущегося веселья вдруг мрачнело лицо поющего и как сладчайшая из слез, слеза неприкаянности стыдливо притуманивала воловьи Мишкины глаза.
А утром ворчали марокканские евреи, жившие этажом ниже: «Эти русские совсем с ума посходили. В шаббат ремонт квартиры затеяли».
* * *
Саддам Хусейн пообещал забросать Эрец 35Исраэль ракетами, оснащенными химическими боеголовками, и через день каждый житель Земли обетованной получил по противогазу. Четыре миллиона дыхательных аппаратов за сутки – «это шо-то», как говорят в Одессе. И тут же израильские модницы стали украшать сумки противогазов рисунками, аппликациями, и даже вышивками. Никто этого Саддама не боялся, и вообще создавалось впечатление, что люди радуются представившейся им возможности умереть. Вместе с противогазами раздали скотч, чтобы им заклеили все щели в доме на случай химической атаки. Свободной рекомендовали оставить только входную дверь, но во время воздушной тревоги её рекомендовали заклеить тоже. И ещё была одна ну уж очень смешная рекомендация – обязательно выключить свет в квартире, иначе ракета может среагировать на тепло лампочки и упасть прямо на голову.
Ночью объявили, что ракета вылетела из Ирака и через пятнадцать минут должна будет, если её не собьют, конечно, приземлиться в Израиле. Объявили и тут же врубили весёлую музычку для поднятия настроения. Семья надела противогазы, заклеила входную дверь, но свет не выключила потому, что в темноте нельзя было фотографироваться. Сделали поляроидом снимки в противогазах и поснимали маски к чёртовой матери. Человек всегда надеется, что несчастье может произойти с кем угодно, только не с ним, и это неверие в собственную гибель и есть не что иное, как мудро придуманная природой биологическая защита смертных, чтобы не поумирали раньше времени со страху.
Поймали по «Свободе» голос Эммы. Она устроилась что-то там вещать на любимой совками радиостанции. Решили тут же написать ей письмо и отправить фотографии. Жена закончила сочинение и попросила Бориса добавить что-нибудь от себя. Он поразмыслил самую малость и дописал: