Радио прервало ламбаду и объявило, что подарок от Хусейна приземлился на Рамат-Ган. Там жил Гиви. Тут же связались с ним.
– Вы меня уже в четвертый раз будите. Сначала позвонил Рабинович, потом Цицельман-Говнюк-Говенюк, а теперь ты.
– Но ведь три звонка получается, а не четыре.
– А меня первый раз ракета разбудила, – зевал в трубку полковник медицинской службы Гиви, он же Менаше Габриэлович Чхеидзе. – Она тут рядом с моим гаражом *издякнулась. Представляешь? Одну стену дома как бритвой срезало, а остальные стоят, хоть бы что. И ни одного раненого при этом. Так что спокойно, старик. Господь бережет Израиль. Привет жене и Настеньке.
Утром Борис понёс письмо на почту для Эммы. Понести-то он понёс, но ведь не получит послание элегантная Эмма, бывшая жена известного специалиста по кремлевским женам Эдуарда Т. Ну, вот ни за что не получит. Вот была бы марочка на конверте, опустил бы Борис письмо в ближайший почтовый ящик, и полетели бы фотографии семьи в противогазах в Америку, но не было марочки под рукой, и пришлось идти до ближайшего почтового отделения, зайти в которое Борису будет не суждено. Не упадет на него ракета «Скад» и не случится землетрясение, извержение вулкана, цунами, наводнение, а не зайдет Борис на почтамт. Потому что, кто-то там наверху решил помешать задуманному, потому что звезды, патронирующие его знак зодиака, стали в неблагоприятную для него позицию, потому что «Аннушка уже пролила масло» (ну как тут Воланда не вспомнить), потому что косолапил навстречу Мишка Кантор. Господи, твоя воля! Святые угодники! Из каких мизерных осколков бытия, из каких внешне не связанных между собой мелочей, складывается сложная мозаика нашей судьбы!
– Слушай сюда Натаныч! – кричал Мишка. Он имел обыкновение разговаривать так громко, как, если бы его собеседник находился не рядом, а где-нибудь на другой стороне улицы. – Оказывается, во время Кишиневского погрома сорок процентов жителей Кишинева составляли евреи, считай, полгорода. Теперь представь, шайка численностью в семьдесят человек убивает сорок девять иудеев, а они не оказывают сопротивления. Светские те спасались и спасали других: обеспечивали нуждающихся гужевым транспортом и свозили их в безопасное место; баррикадировались, прятали семьи, родню и соседей, а хасиды в это время молились. А может быть, вместо того чтобы, раскачиваясь, как маятник, просить у бога помощи в то время когда насилуют твою дочь и жену, надо было сбегать на кухню за тесаком и запороть хотя бы одну сволочь? Все равно ведь пощады за покорное поведение ждать от этих скотов не приходилось.
– А ты бы сопротивлялся?
– Я? – Мишка задумался на мгновенье. – Когда не было потомства, не знаю, как бы я себя конкретно повел, но могу сказать точно, что молиться бы не стал, а вот случись такое сейчас, – Мишка поиграл желваками, – да я бы за моего лаванчика 36(трехлетний сын смуглого, как мулат, Кантора был абсолютной его копией, но от русской матери унаследовал славянскую белокурость, за что и был прозван лаванчиком), да я бы зубами этих тварей грыз.
«А ведь он, пожалуй, не врёт и не хвастается, – Борис с молчаливым одобрением осмотрел стотридцатикилограммовую фигуру Мишки, – не хотел бы я быть на месте того, кто вторгся с недобрыми намерениями в берлогу этого медведя».
– А ты, куда вообще собрался? – Мишка заботливо спрятал газету с негативной информацией о «пейсатых паразитах» в карман.
– На почту.
– Потом вместе сходим. Меня в раввинат вызывают. Пойдем со мной, подтвердишь еврейство моих предков.
– Но я же из Омска, а ты из Тюменской области, как я объясню знакомство с твоими родителями.
– Скажем, что это в одном квартале, эти болваны понятия не имеют о географии.
В девяносто первом цфатовские святоши проводили кампанию под названием «За чистоту еврейской расы». Всех вновь прибывших с подозрительными документами вызывали для собеседования и требовали подтверждения еврейства родителей, как минимум, двумя свидетелями. Мишка был чистый еврей, чище не бывает, но вместо украденного в Сибири свидетельства о рождении он имел дубликат, отсюда и неприятности.
– Если бы они увидели моего папашку, – пыхтел на крутом подъеме Мишка, – у них отпали бы всякие сомнения. Ты такого жидищу ещё не видел. Он у меня вылитый Ясер Арафат, только крупнее в два раза.
– Больше тебя?
– Меня? Да я по сравнению с ним, как Давид перед Голиафом.
– Он у тебя лесоруб, что ли?
– Обижаете! Он у меня главный экономист леспромхоза.
Зашли в раввинат. Жирный ортодокс пидарасил пилочкой и без того холеные ногти. На указательном пальце правой руки огнем горел огромный рубин.
– Секи, какой у козла перстак, – углом рта прошептал Мишка.
Служитель культа отложил пилочку и попросил Бориса рассказать о Мишкиных родителях.
– Я вырос с ним в одном подъезде, – проникновенно начал свидетель. – Вот он моложе меня, – кивнул Борис на соседа, – и он, к сожалению, не помнит своего дедушки, а я застал его еще в живых. Его дедушка был раввин. И родители у Кантора очень религиозные люди. Его мама стряпает на Пурим 37омен-ташен 38, никогда не смешивает молочное с мясным, а папа его молится по утрам и читает Талмуд.
– А в Суккот, праздник Кущей, его папа делал Сукку 39?
«Вот идиот, твою мать, – подумали оба, – пятнадцатого тишрея, то бишь двадцать пятого сентября у нас в Сибири уже заморозки, какой дурак будет в шалаше неделю яйца морозить?»
– Да, конечно, его папа строил Сукку, только вместо пальмовых веток он употреблял берёзовые.
– Хорошо, мы принимаем на веру ваши сведения, но нам нужен еще один свидетель.
– У меня тетя в Калифорнии. Вот её адрес и телефон, – Мишка протянул бумажку.
Священнослужитель тут же набрал номер, ему ответили, и он спросил про племянника.
– Оставьте меня в покое, – кричали на том конце провода, мешая русский с английским, – я не знаю никакого Мишу, не впутывайте меня в историю! – и положили трубку.
– Как тебе понравилась моя тетя? – интересовался Мишка, направляясь с Борисом на почту.
– Сколько лет она в Америке?
– Пятнадцать.
– Мой юный друг, – торжественно, как на панихиде, начал Борис, – за такой период времени, самый хороший, самый порядочный, самый добрый человек в этой сытой до блевотины стране непременно скурвится, ссучится и опаскудится! Я знаю, о чем я говорю. Не расстраивайся, я на твоего пейсатого науськаю Рабиновича, и он присягнет на всех священных писаниях одновременно, что твой папа делал ему обрезание, а твоя мама держала его в это время за ножки, чтобы он не дергался во время столь ответственной процедуры. Ты мне лучше объясни, как хирург, отчего это сосок бюстгальтер розовым мажет?
До почты оставалось десять шагов.
– Ну, у кормящей матери причиной кровавых выделений может быть банальный мастит, а у…, а ты про кого спрашиваешь?
– Про жену.
Борис взялся за ручку входной двери почтамта.
– Ты это серьезно?
– Серьезней не бывает.
– Давно?
– Больше месяца.
– А почему раньше-то не проконсультировались?
– Посылал я, и не раз, но только она соберется идти, и выделения, как назло, прекращаются.
– Есть уплотнение грудной железы?
– Есть.
– Борис, я не хочу тебя пугать, но я почти уверен, что там злокачественная опухоль. И не просто опухоль, а уже распад. Если кровь – значит, распад. Сейчас же к онкологам. Ты знаком с доктором Рубинштейном?
– Я ему вчера зуб вырвал.
Борис взглянул в стеклянный проём двери, и в нём отразилось его побелевшее, как у мертвеца, лицо. Он побежал домой, потом остановился, разорвал письмо и бросил его в урну, потому что писать приятной даме о её теплом тембре, уме и красоте при здоровой жене – это галантно, а делать то же самое в то время, когда над ней нависла смертельная опасность, – это гнусно.
37
Пурим – весёлый весенний праздник иудеев по поводу чудесного избавления евреев от уничтожения в Персии.