***
Сделали биопсию – злокачественная опухоль, если точнее – аденокарцинома.
Срочно оперироваться! Чем раньше грудь удалить, тем больше шансов на спасение. И вздрогнул Борис, как от удара, когда диагноз услышал. Как ни избита, как ни банальна фраза, а ничего лучше не придумано. Именно вздрогнул и именно как от удара, потому что знал, что на этот раз не пронесёт, знал, что это приговор и что операция – мера скорей всего паллиативная. Оставалась малюсенькая надежда на то, что метастазов ещё нет, хотя увеличение подмышечных лимфоузлов, легко определяемое при обычной пальпации, говорило о другом.
Самообладание жены убивало. Она молчала. Нет, это не было мстительным безмолвием супруги, какое бывает после крупной семейной ссоры. Она говорила о чём-то незначительном, не касаясь темы предстоящей ампутации груди, и вела себя так, как будто бы ничего не произошло. Наверное, ещё жальче терять любимого человека, когда человек этот уходит без слез, без истерик, без жалоб. Плачь она, кричи: «Жить хочу, умирать не хочу, почему я заболела, а не вы, сволочи!» – как кричала, услышав страшный диагноз одна их ныне покойная знакомая, и, может быть, от этого было бы легче. Пришлось бы уговаривать, успокаивать, врать, говорить бодрым голосом, что всё обойдется, что ещё сто лет проживет, зная прекрасно, что ей, врачу по специальности, не хуже его известен финал болезни под названием «аденокарцинома»; злиться на себя за эту вынужденную ложь и этим озлоблением хоть как-то нейтрализовать щемящую жалость к ней и ослаблять напряжение, но жена молчала, молчал и он, направляясь с ней вечером в больницу. Операция была назначена на утро. Встретили жену Мишки Кантора. Она была, конечно, в курсе.
– Ой! Какой мне сегодня страшный сон приснился! Как будто бы мне тоже грудь обрезали. Проснулась вся в поту со страху. Как я без груди-то жить буду? Меня же мой Мишка сразу бросит!
– Ну, что ты городишь, идиотка? – хотел сказать Борис, но не было сил на злость. Он чувствовал себя, как приговоренный к смертной казни вместе с женой, и по сравнению с предстоящим событием обращать внимание на подобные мелочи было бы неразумно.
Прошли мимо кладбища. Ничего, кроме каменных надгробий, ни цветка, ни травиночки.
«Как она, в урмане 40выросшая, тут лежать без единого деревца будет? Ей же скучно будет».
И жена перехватила его взгляд, и всё поняла, и чтобы как-то его успокоить, взяла его ладонь в свою, крепко сжала и не отпускала до самой приёмной.
Гиви настоятельно рекомендовал обратиться к доктору Орэну и попросить его лично сделать жене операцию. Гиви можно было верить: доктор Орэн – специалист мирового класса, и ведь как повезло: согласился охотно, а когда пришел Борис с дочкой в больницу наутро, оказалось, что уже оперирует кто-то другой, рядовой и неизвестный.
Борис к Орэну бегом: «Вы же обещали!»
– Обещал, а вот сегодня утром панариций – (нагноение околоногтевого валика) усебя обнаружил. Оперировать нельзя. Извините.
Ну, что уж там извинять? По-другому у шлимазла и быть не могло. Первый раз в жизни у доктора панариций объявился и именно, тогда, когда жену спасать надо. Операция закончилась, вышел анестезиолог, хороший знакомый Бориса и вообще хороший мужик – Яшка Фингер из Саратова. Цфат не велик – все доктора друг друга знают.
– Ну, что ж вы так запустили? Все лимфоузлы опухшие, хирург постарался всё убрать, но их же не видно. Теперь надо молиться, чтобы ни один в тканях не спрятался. Восемнадцать штук на анализ в Иерусалим послали, через три недели узнаем, что там в них имеется.
Что такое резкое увеличение лимфоузлов, расположенных рядом с опухолью, Борису объяснять не надо. Метастазы!
Вывезли из операционной жену. Пришла в себя, улыбнулась бескровными губами виновато: «Зря я тогда крестик сняла. Обидела я его. Грех это».
И упала в обморок дочь, и непонятно было, что она, одиннадцатилетняя девочка поняла в этих словах: «Грех это».
Поднял Борис дочурку на руки, вскинул её легко, как невесомую, прижал ее к себе, испугался нешуточно и впервые в жизни почувствовал то место, где у него сердце расположено.
Ударило сильно и аритмично куда-то под горло, и сразу пусто под гортанью стало. И с тех пор стал часто такие удары испытывать. И такая пронзительная жалость к жене, как будто волки зубами за кадык. Закричал бы, забился бы в истерике, упал бы перед ней на колени, умолял бы простить его за все мерзости, что она от него вынесла, а нельзя – люди кругом, да и дочурку пугать не следует.
А на работе, как назло, больных на приём много позаписывалось, и отказать нельзя – деньги за аренду кабинета отдавать надобно. Только бы здоровый зуб не вырвать, не напортачить бы чего. Ехали с дочуркой поздно вечером из больницы, объявили воздушную тревогу, а у них с собой противогазов не было. Остановился автобус, все маски натянули, а они так сидели. Слишком большое горе на них навалилось, чтобы ещё и о себе заботиться. Как спасти? Как? Крестик в больницу отнести?
И здесь шлимазл не мог без крамолы обойтись: «Если Он за такую мелочь людей к смерти приговаривает, значит, он злой, а не милосердный».
Гнал от себя подобные мысли, боялся, что он услышит и еще больше накажет, а они всё равно на ум приходили
– Ты не спишь, дочурка?
– Нет, я за маму молюсь.
Подошел поближе, а Настенька крестик целует. И опять ударило под горло, и опять пусто под гортанью стало, как будто воздух из под яремной ямки отсасывают. Спаси её, Господи!
Стоял ночью у окна, опять объявили тревогу, видел, как летит по небу яркая точка – ракета скорей всего, но страха, что на них упадет, не было. Даже специально вышел на балкон, чтобы получше её рассмотреть. В них уже попали, а в одну воронку снаряд дважды не попадает.
К Богу! Без попов, без святош, без лицемеров, без посредников! Борис стал припоминать, где он видел православные храмы. Вспомнил церковь в Иерусалиме, что в саду Гефсиманском. Тогда подошла к нему монашка-арабка и на хорошем русском предложила поставить свечу за упокой, а ставить тогда было ещё не за кого. Но Иерусалим далеко. Где-то около Холона он видел крест на неброском куполе. Кирьят-Шарэт и Бат-Ям он отмел сразу. Тогда он стал вспоминать маршрут. Нужно пройти по рехов Хашмонаим до пересечения с рехов Соколов, свернуть направо, пересечь рехов Эйлат и потом все время вверх почти до моря. Потом еще раз повернуть направо и идти несколько километров по дороге и слева, между улицей и морем из-за высокого забора будет виден крест на небольшом, темном куполе. Так ему казалось. В любом случае, он обязан найти церковь, во что бы то ни стало, даже если для этого он должен будет исколесить все побережье. Слишком высока ставка – последняя надежда на спасение жены.