«Не хочу жить, – сказала она тихо и трезво, – химии не хочу, облучения не хочу, силиконовых протезов не хочу, медленно умирать не хочу»
Стал на колени, целовал её всю, говорил, что-то пытаясь переубедить, прилёг рядом, а она: «Думаешь, я не заметила, как ты руку отдернул в ужасе, когда шрама на груди нечаянно дотронулся? Ты же из жалости со мной спишь? Ну, скажи – из жалости?»
Вот в такой атмосфере прошла ещё неделя, а потом над крышей его дома, так низко, что были видно прижатые к туловищу тёмные лапки, пролетели три белых лебедя. Описали круг, снизились настолько, что было видно, как просвечивают розовым на солнце крылья на взмахе, и подались в сторону озера Кинерет.
«А почему они на Север не улетели? – удивился Борис, – они же тут, где-то зимуют вместе со скворцами, а весной к нам подаются».
И от этого «к нам» сладкой болью защемило там, где по всей вероятности должна быть душа, и на некоторое время состояние злобной раздражительности, о которой упоминалось в начале повествования, сменилось состоянием тоски не столько злобной, сколько безнадежной.
«Шлимазл! Ещё какой шлимазл, – бормотал он, как в полубреду, – тебя-то всегда в последний момент кто-то из ямы вытаскивает, ну почему ей нельзя помочь? Она же лучше меня, чище, честней и моложе, в конце концов, на одиннадцать лет, она же, как мать нужней дочери, чем отец».
Он, никогда раньше не куривший, стал выкуривать по пачке в день.
К вечеру пугался, вспоминал, как умирал от рака легких его приятель – заядлый курильщик и выбрасывал пачку в окно. Клялся бросить курить, говорил себе, что это преступно, безответственно по отношению к дочери – кто её будет воспитывать, если и он…
Спохватывался, осаживал себя, даже в мыслях боясь произнести то, что ожидало в недалеком будущем жену, точно зная, что «это» неумолимо надвигается и что плохо будет ей лежать на еврейском кладбище, а увезти тело в Сибирь, скорей всего не удастся по причине финансовых проблем, а потом ужасался: «Что это я хороню ее раньше времени?». И в этот момент снова хотелось закурить, и это желание становилось столь всепоглощающим, что думать больше он ни о чём не мог. А как только дочь засыпала, он обматывал ножницы лейкопластырем так, чтобы последний виток пластыря оказывался клейкой стороной снаружи, привязывал инструмент к нитке, и опускал устройство вниз, пытаясь приземлить конец ножниц прямо, на валявшуюся четырьмя этажами ниже, выброшенную пачку сигарет.
Спрашивается, а почему не выйти наружу и не подобрать курево? А потому, что дом номер триста шестьдесят три на улице Ахат Эсре 46, в котором жил Борис, стоял на крутом склоне горы, и то ли для увеличения жилплощади, то ли для большей устойчивости, то ли ещё для чего-то, на стороне, обращенной к Кинерету 47, был пристроен на высоких сваях еще один этаж. Поэтому пачка сигарет падала не на землю, а на плоскую крышу пристроенного этажа.
Часами вылавливал Борис сигареты, и казалось в тот момент, что нет ничего для него более важного, чем поймать кончиком ножниц этот вредный для здоровья табак. Как правило, операция заканчивалась успешно. Он поднимал прилипшую к лейкопластырю пачку и курил потом на балконе одну за другой до головокружения, до рвоты, до полуобморока. Засыпал под утро, чувствуя себя клятвопреступником, обещал себе больше не курить, а утром, чуть свет, бежал в ближайшую лавку за сигаретами.
Тот вечер, вернее, ночь ничем не отличались от предыдущих.
Уснула Настенька с женой, а он всё дымил на балконе, гонял мыслишки по кругу, вспоминал разговор с коллегой из Франции. Доктор забежал утром взять взаймы амальгаму на пару дней. Борис дал, спросил, не скучает ли дантист по Парижу? Коллега доложил, что никакой ностальгии он не испытывает и даже удивился неуместности такого вопроса. Я, мол, на историческую родину приехал, почему это я должен тосковать?
«Не скучают они, и душа у них не скорбит, – презирал всех благополучных на свете Борис, – все правильно. Как может болеть то, чего нет? Мишка Кантор – медведь медведем, об лоб поросят бить можно, по забытому богом Ишиму убивается, а этот по Парижу – нет! Интеллигенты – русские евреи спиваются, вешаются, стреляются, а эти – нет. Вон в Иерусалиме недавно профессор из окна выбросился, а говорят, место престижное в университете получил. Отчего это так Россией болеют?»
Он взглянул на часы – полночь. Хотел уже пойти попытаться уснуть и вдруг на горе, что напротив дома, заметил свет.
Гористая местность в Галилее. В Цфате особенно. Все дома на склонах. Тот, на котором дом Бориса стоял, густо деревьями и кустарником зарос. А тот, что напротив, наоборот – лысый, только камнями, временем и солнцем отбеленными, покрыт. С первых дней жизни на новом месте манил холм, притягивал взгляд и называл его Борис про себя, – библейским. А почему библейским? Да потому, что неизменно вызывал в памяти ахматовское:
И хотя гора была скорее белой, чем тёмной, хотелось верить, что именно по ней праведник Лот убегал с женой из горящего Содома. А за холмом этим или, если угодно – за лысой горой видно было из окна озеро Кинерет, и казалось, что и холм, и озеро очень близко – рукой подать, потому что голоса арабских ребятишек, едущих на осликах вдоль ручья между холмами из-за необыкновенной звукопроницаемости израильского воздуха, были отчетливо слышны. Вот один из них повернулся в сторону еврейских домов наверху, сделал неприличный жест, ударил энергично ребром ладони о согнутое в локте предплечье и крикнул, ехидно передразнивая евреев: «Лехайм! 48Засмеялись довольные маленькие наездники, и засеменили их ослики дальше. Близко, очень близко вроде бы расположена гора, а между тем это был обыкновенный оптический обман, потому что коровы, пасущиеся у подножья горы на скудной травке у ручья, казались размером с котенка. А еще завораживал Кинерет, цвет водной глади, которого менялся в зависимости от времени суток. Утром поверхность воды казалась голубой, днем она бледнела до цвета волны балтийской зимою, а к вечеру, когда воздух становился снова прозрачным, отдавал Кинерет лазурью, и уже перед самым заходом солнца он становился темно-синим. Борис был уверен, что озеро расположено прямо за лысой горой. Ему говорили, что быть такого не может, потому что от Цфата до города Тверия, расположенного прямо на берегу моря Галилейского, того, на котором апостолы Петр и Андрей ловили рыбу, а Христос сказал им: «Идите за Мною, и я сделаю вас ловцами человеков», как минимум, километров двадцать.
«Это если по серпантину горной дороги мерять, – не унимался Борис, – а если по прямой, то совсем рядом».
С ним не соглашались, и он решил залезть на гору и всем доказать, что он прав. Но сначала нужно было спуститься вниз по откосу до ручья. Взял упрямец с собой Настеньку и пошел. Склон, казавшийся из окна дома относительно пологим, оказался настолько крутым, что пришлось цепляться за ветви и стволы деревьев, чтобы не скатиться кубарем вниз и не сломать себе шею. С трудом сползли с горы, чуть было не угодили в расщелину, обнаружили у ручья гранатовое дерево, решили нарвать плодов на обратном пути, но не нарвали потому, что рядом валялась дохлая лошадь. А плоды были отменные, на редкость крупные и спелые, судя по тем, которые птички уже клевать начали, но уж больно нехорошим духом несло от коня. Целый час карабкались на гору, а как взошли на вершину, увидели озеро и удивились. Еще дальше, чем из окна их дома, Кинерет смотрелся. Правы коллеги оказались.