«Этот уголовник, он что? Тоже антисемит? – думал Борис, слегка запьянев от румынского винишка. – Удивительно в жителях больших городов сочетание цинизма с инфантилизмом. Дай ему коробок спичек, а он все равно в тайге замерзнет зимой, потому что огня развести не сможет, но это бог с ним, ему это и не нужно, но зачем он всё в черно-белое красит? Если каждого, кто еврея жидом называет, в антисемиты записывать, значит, я – антиукраинец, потому что с детства их хохлами называю, а ещё я – махровый антикомик, потому что называю коми так, как называют их пермяки: «коть-моть». Уголовники вообще никогда практически еврея иначе, как жид, не называют. Ну, нет на фене 10слова «любовница», есть мара, нет «иудея», есть жид.
«Жиды, – говорил с восхищением друг детства Коля Ашихмин, прозванный Монголом за раскосые глаза, – отличные щипачи 11бывают» и всегда приводил в качестве примера своего коллегу, какого-то Феликса из Харькова.
Коля, отсидев четвертый раз за карман, завязал. Не потому что раскаялся и честно жить решил, а потому что «сидеть стало не с кем. Одна шелупонь!». У Коли сгноили в тюрьме отца за «шпионскую деятельность», в результате чего Коля возненавидел большевиков, но зато приобрел специальность карманника. Малограмотный, не окончивший даже восьмилетки, Коля излагал так гладко, так убедительно, так напористо, что если бы не его «ихние» вместо «их» и его «социализьм» вместо социализма, ни за что бы не догадаться, что перед вами – необразованный человек.
«Коммунистов я ненавидел всегда, в детстве интуитивно, а, повзрослев – вполне осознано, – приятной хрипотцой привлекал внимание собутыльников Коля, – они хуже фашистов потому, что фашисты уничтожали преимущественно чужих, а эти сволочи – своих, и потом коммунисты лицемернее. Между прочим, жиды их породили. Карл Маркс – жид, Клары там всякие Цеткины, Троцкие-Бронштейны, Свердловы, Каменевы-Зиновьевы тоже. Даже самый главный ихний бандит – лысый сухофрукт, кремлевский Чикатило, тоже жид, между прочим, по дедушке своему Александру Бланку. Пока этот забальзамированный жмурик на Красной площади смердит, ни хрена хорошего в России не будет».
А потом Коля употреблял смертельное для нормального человека количество спиртного и плакал пьяными слезами, слушая песню «Скрипач аидиш Моня».
– Ты, почему плачешь?
– Не могу, когда скрипочки тоненько выводят.
– А ты знаешь, – подкалывал его Борис, – что Шуфутинский – жид, Моня – жид и скрипач, который тоненько выводит, тоже жид?
– А при чём здесь национальность, – искренне удивлялся Коля Монгол.
«Вот спроси у Баклана про Колю. Он скажет, что тот – бандит, уголовник и, конечно же – антисемит, – думал Коля, – а вот я так не считаю. Он непредсказуем, как и многие русские, и нечего ярлыки вешать, и ещё не надо о загадочной русской душе разглагольствовать, потому что вопрос этот не стоит выеденного яйца. Однако я, кажется, прилично захмелел, надо больше не пить и ни с кем не разговаривать, чтобы не заметили. Так, о чем это я? О загадочности. Все очень просто. Тот татарин, что внутри каждого сидит, который, кстати, не хуже того, кто снаружи славянское обличье имеет, тот мусульманин на подсознательном уровне хорошо известную заповедь корана соблюдает: «И предписали Мы им в ней, что душа – за душу, и око – за око, и нос – за нос, и ухо – за ухо, и зуб – за зуб, и раны – отомщение 12.
А тот, что снаружи другое предписание имеет: «Возлюби врага своего». Легко сказать: «возлюби». Да как же его вражину возлюбить, когда ему в морду дать хочется? Отсюда и раздвоение личности, а значит – непредсказуемость, которую и называют загадочностью. Вот и весь секрет. Что же касается отношения людей к евреям, так оно, это отношение, формируется в семье. Если мать говорит на соседа: «жадный, как еврей», будьте уверены, что ребёнок, в жизни своей живого еврея не встречавший, будет придерживаться того же мнения. Можно сказать, что отношение к нации, как дурная болезнь, передается по наследству, как передается ребенку от инфицированной матери сифилис и СПИД. Антисемитизм – это идеология, навязанная предками. А что до любви? Все нации недолюбливают друг друга, и все вместе дружно ненавидят евреев. Это данность. Так называемый «размытый» антисемитизм есть везде, только в цивилизованных странах есть законы, строго карающие за разжигание национальной розни, и законы эти неукоснительно соблюдаются, а в России нет, не было и не будет уважения к закону, и это тоже – данность! Полно юдофобов в России, даже среди митрополитов такие имеются и не наказали еще никого, всё так, только не одним словом «жид» определяется градус антисемитизма в обществе, а тем смыслом, который обыватель в это слово вкладывает».
Поставив на место при помощи подобных размышлений несимпатичного ему баклана, Борис приблизился к очень яркой молодой особе, державшей за руку девочку лет трех в чудесных локонах, и как логическое завершение своих мыслей услышал, как женщина сказала рядом стоящей даме: «Потому что с именем Сара, – она показала на дочку, – жить в России неприлично».
«Наверное, дама спросила о причинах эмиграции», – решил Борис. Ему уже сказали, что женщина с ребенком – бывшая жена известного писателя Эдуарда Т.
«Интересно, кто был инициатором развода? – гадал Борис, – Эмма или этот спец по кремлевским женам? И почему они разошлись? В одном из своих произведений он несколько страниц посвятил русским женщинам, признаётся как на духу, что они для него предпочтительней. Не знаю, насколько он прав, но Эмма хороша, какой-то южной, экзотической красотой, и потом она умна – это видно невооруженным глазом, доброжелательна (сочетание подобных качеств не так уж часто встречается), и как он может без такой очаровательной дочурки жить? Как у него сердце не разорвётся? Впрочем, чужая душа – потёмки».
Вечер заканчивался, гости стали расходиться, одного бардика забрали с собой, другой почему-то остался. Задержалась и Эмма. Прошли на кухню. Борис стал разогревать остатки обеда, и, как это часто бывает, когда стараешься, получилось хуже обычного – подгорел плов. Бардик покрутил носом, обоняя воздух: «Воздух Родины, он особенный, не надышишься им».
Все улыбнулись, кроме Бориса. Доктор точно знал, как поведет себя теперь бардик. Он, имея сущность массовика-затейника, теперь во что бы то ни стало, будет пытаться рассмешить именно того, кто на его шутки не реагирует. И, правда, весь оставшийся вечер он хохмил, каламбурил, острил, бегло оглядывая присутствующих и пытаясь прочитать на их лицах ободрение, но на Борисе бардик задерживал взгляд дольше, чем на других.
«А вот я вам сейчас очень хороший анекдот расскажу», – пообещал он и рассказал любимый анекдот академика Сахарова.
– Ты чё такой грустный?
– Презервативы плохие завезли.
– Что, рвутся?
– Да нет, гнутся.
«Хочешь испортить впечатление от анекдота, – Борис с трудом пытался сохранять нейтральное выражение лица, – предвари его словами: „очень хороший“. Неужели он не понимает, что юмор – это внезапность, и любая преамбула его губит?»
И точно, засмеялись, но больше из вежливости – угробил бардик анекдот.
Он принял с горя коньячку, и сразу же мимические мышцы слегка парализовались крепким спиртным, углы рта поопустились, брови подзакручинились, и лицо приняло капризно-обиженное выражение.
Сидел за столом бледносерый молодой человек с совершенно замечательной фамилией Борщов. Он был почечник, пребывал на строгой бессолевой диете и только по причине банкета позволил себе роскошь в виде голландского сыра. Он отрезал микроскопически тонкие пластики от целого куска, и каждый раз нож соскальзывал и громко бил по тарелке.
– Саша, давай я тебе его нарежу, – предложил Борис.