Смахивая паутину одной рукой и держа другой фонарь, Сибилла первой пробиралась между коробок («Сапоги мужские, разные», «Смешные куклы, перчаточные и на нитках», «Игрушечный театр, реквизит».) Может быть, именно поэтому Овнецы были так богаты. Они приобретали вещи, которые служили долго, так что теперь Сибилле и Сэму, в принципе, редко приходилось что-либо покупать. Разумеется, кроме еды, но Ваймс не удивился бы, обнаружив коробки с надписями «Сердцевинки яблок, разные» и «Остатки, нужно доесть»[18].
– Ага, вот, – сказала Сибилла, откладывая связку тренировочных рапир и клюшек для лакросса и извлекая длинный толстый сверток.
– Я, разумеется, не раскрашивала ее, – объяснила она, когда картину потащили к лестнице. – На это ушла бы целая вечность.
Чтобы перенести тяжелый сверток в столовую, пришлось потратить некоторое количество сил и изрядно попотеть, но в конце концов картину водрузили на стол и развернули потрескивающую бумагу.
Пока сэр Рейнольд раскатывал десятифутовые листы и восторгался, Ваймс достал уменьшенную копию, которую сделала Сибилла. Рисунок был именно такого размера, чтобы уместиться на столе; с одного края Ваймс прижал его треснутой кружкой, а с другого – солонкой.
Записи Методии Плута было жутко читать. И нелегко, потому что они наполовину обгорели. И, помимо того, почерк у него напоминал траекторию паука на трамплине во время землетрясения. Этот человек, несомненно, был безумен как Мартовский заяц – он писал заметки, которые хотел сохранить в тайне от воображаемого цыпленка, а иногда бросал писать на полуслове, если ему казалось, что цыпленок за ним следит. Он, вероятно, являл собой весьма жалкое зрелище, пока не брался за кисть – работая, Плут успокаивался и будто озарялся странным светом. Вся его жизнь заключалась в огромном продолговатом куске холста.
Методия Плут: родился, написал знаменитую картину, решил, что он цыпленок, умер.
Поскольку у него совершенно точно поехала крыша, кто мог понять то, что он понаписал? Одна относительно лаконичная, хоть и зловещая, заметка официально считалась последней, поскольку ее нашли под его скорчившимся трупом. Она гласила: «Писк! Писк! Он приближается! Он приближается!»
Плут задохнулся, потому что у него был полный рот перьев. А на холсте еще не успела высохнуть краска…
Взгляд Ваймса привлекла запись под номером 39: «Я решил, что это путеводный знак, но он кричит ночью». Знак чего? Или, например, номер 143: «Темнота, в темноте, как звезда в оковах». Ваймс и это занес в блокнот. Он много чего записал. Но самой большой проблемой – или самым большим достоинством, как сказал бы какой-нибудь любитель тайн и загадок – было то, что все эти слова могли означать что угодно. «Создай собственную теорию». Плут умирал от голода и смертельно боялся цыпленка, который существовал только в его воображении.
«Все равно что гадать по облакам…»
Ваймс отодвинул заметки и уставился на аккуратный карандашный рисунок. Даже в уменьшенном виде картина ошеломляла величиной. Можно было пересчитать поры на носах у гномов. Сибилла педантично скопировала, в том числе, самые далекие фигуры, в полдюйма высотой. Воины размахивали топорами и дубинами, целились копьями, одни атаковали, другие отбивались, третьи завязывали поединки. На всем пространстве картины гномы и тролли были заняты свирепым истреблением друг друга, они рубили и кололи…
Ваймс задумался: чего недостает?
– Сэр Рейнольд, не могли бы вы мне помочь? – негромко позвал он, прежде чем случайная мысль успела ускользнуть.
– Что, командор? – Куратор заспешил к нему. – Признайте, леди Сибилла сделала просто великолепный…
– Да, да, очень красиво, – перебил Ваймс. – Но объясните мне… откуда Плут все это знал?
– Есть мно-ого гномьих песен о Кумской битве и кое-какие тролльи предания. Ну и не-екоторые люди тоже были свидетелями…
– Значит, Плут все это прочитал?
– Да. За исключением того, что художник нарисовал не ту часть долины, картина довольно-таки точна.
Ваймс не сводил взгляда с битвы на бумаге.
– А кто-нибудь знает, отчего Плут нарисовал не то место? – спросил он.
– Есть разные теории. Возможно, его ввел в за-аблуждение тот факт, что после бу-ури большинство трупов оказались именно там. Также ту-уда снесло много деревьев, из которых гномы сложили погребальные костры. Но лично я полагаю, что художник просто выбрал более красивый пейзаж. Такие живописные горы…
18
Эта фраза Сибиллы не давала Ваймсу покоя. Она объявляла за ленчем: «Сегодня будет свинина, ее нужно доесть». У Ваймса никогда не было проблем с тем, чтобы что-то доесть, поскольку он с детства привык лопать все, что перед ним ставили, притом быстро, пока не утащили. Его всегда озадачивала мысль о том, что еде нужно сделать одолжение.