Поспешно схватив десятку, я запихиваю ее в дорожную сумку. Я не стану распаковывать вещи при родителях Холли. «Bonjour tristesse»[15], пепельница в форме религиозного символа «Святого сердца», пачка красных «Мальборо». Зеленая авиационная куртка, которую я сама себе купила в магазинчике рядом с Сорбонной, – такие все французские студенты носят. Уверена, увидь они, какой диковинный набор иностранных вещей я привезла, им захочется забрать назад свой вязаный коврик.
Час спустя, когда мистер и миссис Комбс готовы отбыть, мы с Холли провождаем их к машине. На боках зеленого джипа «Чероки» – вмятины. На напольных ковриках – крошки. На заднем сиденье – сентябрьский номер «Гламура», который Холли, наверное, читала в долгой поездке. Папа Холли крепко ее обнимает и, достав ключи, возится с заедающим замком дверцы. Мама Холли роется в сумочке, перебирая мятные таблетки для свежести рта, мелочь и помаду, чтобы отыскать упаковку «клинекс». Положив Холли руку на затылок, она притягивает ее к себе. Они соприкасаются лбами. Наверное, это какая-то альтернативная форма поцелуя, знак общности. Холли – часть ее мамы. Сначала строят любовно планы, потом рожают девочку и о ней заботятся.
Холли начинает смеяться и плакать разом. Она обнимает маму за талию и прижимает лицо к ее плечу. Подбородок мамы Холли дрожит, она промокает оба глаза комочком «клинекса». Поначалу я чувствую самую маленькую толику презрения. Я никогда не плакала, прощаясь с Бэбс. Даже когда мне было пять и я впервые поехала на все лето во Францию. Я думала, что я просто храбрее, более взрослая, чем остальные дети. Теперь я знаю, что просто некому было плакать в ответ.
Мне бы хотелось избежать этой сцены. Остаться в доме и выкурить сигарету, но родители Холли настояли, чтобы я пошла. Им хочется сфотографировать нас обеих на фоне Брайт-хауса. Соседки по комнате в их первых день в Кардиссе. Приехав домой, они проявят пленку и повесят фотографию на холодильник. Или мама Холли может даже напечатать ее на кружке и отнести в контору – на какую-то там дурацкую работу, за которой она проводит весь день. Все еще плача и смеясь, Холли и ее мама размыкают объятия. Холли хватает меня за руку, и мы принимает красивую позу на фоне двери в Брайт-хаус.
На Холли джинсы и бордовая фуфайка Кардисс с капюшоном. На ногах все еще шлепки. Уже почти пять, но небо лишь поблекло, светло как днем. Я даже душ еще не приняла после перелета. Я все еще в серой футболке «Агнес Б.», черных льняных брюках и черных конверсах – эти вещи я надела больше суток назад. Пока мама Холли настраивает фотоаппарат, я осознаю, что все-таки хочу оказаться на этой фотографии. Мои подруги никогда дольше года не задерживались, но почему-то это начало кажется вдруг многообещающим. Возможно, потому что нигде поблизости не видно Бэбс, я готова самую малость поверить в дружбу.
Холли обнимает меня за плечи. Ее родители кажутся малость чересчур дружелюбными, но я напоминаю себе, что Комбсы повели бы себя так с любой девочкой, которая оказалась бы соседкой Холли. Они просто пытаются подстраховать Холли, сделать все, чтобы ее год тут прошел успешно. И снова я чувствую огромную, огромную усталость. Я не спала в самолете. Я бодрствую, кажется, уже два дня кряду. Я улыбаюсь в объектив, но это все, на что я способна в ответ на их прощальные обнимашки. Какая-то малая часть меня хочет, чтобы, поднявшись к себе в комнату, я застала там Бэбс, которая застилала бы мне кровать простынями, купленными в «Маршалл Филдс». Украшала бы мой стол письменным прибором из натуральной кожи и стаканчиком для карандашей. Бэбс любит ходить за покупками, и я не могу поверить, что она отказалась бы от такого.
10. Мередит
Сентябрь 1983
Мы с Холли возвращаемся в свою комнату и, поднявшись на площадку, видим, что дверь рядом открыта. Мы заглядываем внутрь и застываем на пороге. Посреди комнаты сидят на полу две девушки и о чем-то болтают.
– Думаю, с ним нужно просто порвать. Сейчас начало учебного года, и надо бы поспешить, пока всех лучших парней не разобрали.
– Но он же и есть лучший. И ты встречаешься с ним всего пять месяцев. Плюс это разозлит твоих предков.
– Наплевать. Я не намерена встречаться с кем-то только потому, что знаю его целую вечность. Это ну… жалко как-то. И вообще я благотворительностью не занимаюсь, жалость к убогим – это не ко мне.
– Кейпа убогим не назовешь. Он самый красивый в школе, и ты ему правда нравишься.
Они замечают нас и прерывают разговор.
– Входите же! – говорит одна.
Мы входим, и я не знаю, сесть мне или остаться стоять. Сразу сесть было бы признаком близкого знакомства, а мы с Холли с ними еще не знакомы, а оставаться на ногах – как-то неловко, точно мы на коктейльной вечеринке, где нам не предложили выпить. Лучше уж притвориться, мол, мимо проходили, чем делать вид, будто мы на короткой ноге. Мы остаемся стоять.