Андреа ответила, что ей не хочется. Что у нее есть другие дела. Что она бы с удовольствием, но лучше в другой раз, и спасибо за чай.
На Мадейре так хорошо видны лопатки Андреа. Особенно они заметны на фотографиях, уже после, а здесь и сейчас она — веселая Андреа в шапке с ушками, над которой смеются Карл и Лувиса. Они едут к вершине какой-то горы, где в бревенчатом ресторане под потолком висят туши. Карл ест, Лувиса спрашивает, есть ли томатный суп для Андреа, но нет: есть только кровавое мясо и жаренная в масле рыба. Карл ест, а Лувиса смотрит на Андреа. Что она видит? Андреа уткнулась в меню, блуждает по нему взглядом, водит пальцем. Лувиса склоняется над ней. Подсказывает:
— А устрицы, Андреа? В них же нет калорий.
— Но к ним наверняка подают какой-нибудь соус, в котором есть сливки.
— Я могу спросить, если хочешь, — говорит Лувиса. Она почти не прикасалась к своей еде, которая вот-вот остынет.
— Не нужно, — шипит в ответ Андреа, — я потом что-нибудь съем.
Она косится на туши под потолком. Ждет, когда закапает кровь. Поглядывает на Карла. Вот он сидит. Вот сидит ее папа. Сосредоточенно и, как всегда, медленно ест. Между ними — Лувиса.
Но в большинстве ресторанов подают томатный суп, а в магазине возле гостиницы продается больничный хлеб с льняными зернами. Есть медленно, не прихлебывать. Еда имеет и вкус, и запах — наверняка имеет. Андреа смотрит на жирные бифштексы, которые ест Карл, и на Лувису, которая ковыряет вилкой овощи. Пьет много чашек черного кофе.
— Sugar, seńorita?[8]
— Не-а.
На машине в горы: попытаться увидеть то, что все вокруг называют красивым. Но видеть только горы, леса, странные цветы. Видеть Лувису и Карла, видеть расстояние между ними и еще неуклюжую Андреа посередине. Недовольную, капризную и равнодушную. И цвета она тоже не видит, хотя Лувиса и повторяет: «Смотри, какой красный, Андреа!» — или видит лишь оттенки, как в кино, и к ним нельзя прикоснуться.
Ей хочется гулять в одиночку по жаре, идти далеко, подниматься по всем склонам до одышки.
— Я пойду с тобой. — Лувиса между Андреа и дверью вдруг начинает плакать. Лувиса так редко плачет. — Пожалуйста, Андреа! — всхлипывает она, и Андреа кажется, что Лувиса вот-вот упадет на колени, молитвенно сложив руки. — Не ходи одна, ты такая худая, с тобой ведь может что-нибудь случиться… — Андреа отпихивает ее в сторону и выбегает; медленно спускается к воде, к морю. Там дует ветерок. Темнокожий мужчина улыбается ей, заигрывая, и Андреа верит, что красива, никогда прежде не бывала так красива. Ей стыдно. Стыдно так думать и совестно, что толкнула Лувису. Единственное чувство — стыд. И еще — Карл: она отворачивается всякий раз, когда Карл смотрит на нее, и он тоже отворачивается, стоит ей взглянуть на Карла. Маленькая комната в гостинице — и все-таки я далеко от тебя, и мне стыдно. Она бежит вверх по склону, бежит до одышки и действительно хочет моря, и запаха водорослей, и благодатной жары, и чтобы Лувиса была не слишком близко и не слишком далеко, и чтобы можно было почувствовать объятия Карла. Не просто суп за супом и кофе чашка за чашкой.
Они с Карлом молча идут вдоль левад. До земли далеко. Левады узкие. Иногда тела касаются друг друга: ощутимое прикосновение.
Неделя проходит быстро, почти как любая другая неделя. Карл сидит рядом с Андреа: она смотрит на остров, который становится все меньше и меньше. Она думает об акулах, о той ненастоящей акуле из голливудского фильма, который Карл привез из Калифорнии. Андреа хотелось смотреть его снова и снова. Акула выпрыгивает из воды, сбивает с ног рыбака и бросается на зрителей. На экране капли. Звуков не слышно. Знать бы, вскрикнул Карл или нет, а может быть, засмеялся? Или просто остался спокоен? Ей вдруг так хочется положить голову ему на плечо, лечь к нему на колени. Отдохнуть. Но она сидит прямо, отвернувшись, смотрит в иллюминатор и видит, как земля становится меньше, меньше и меньше…
В желтом джемпере, пахнет духами из магазина «такс фри», и на этот раз даже под мышками сухо. Отчего ей потеть? Всего-навсего приглашена в гости к Касперу, под желтым обтягивающим джемпером — черное платье. На днях ходила в парикмахерскую, осталась довольна. Глаза обведены черным карандашом. Много лака для волос. Готова.
Приглашена домой к Касперу на кофе (он позвонил!), и в его квартире все так чисто, так… идеально. Сосновый паркет, оконные рамы, мебель подобрана со вкусом, на стенах — большие яркие картины. Она стоит в прихожей, ошеломленная. В животе урчит.