Она не в состоянии рассказать о своей жизни по порядку. Вот она на гравиевой дорожке, ведущей к летнему домику Дедушки-переплетчика далеко на севере, скачет туда-сюда в майке, на которой нарисован Бесхвостый Пелле, Майя и Пелле[13] в сердечке. Когда-нибудь и она будет сидеть вот так с кем-нибудь, обведенная сердечком. Андреа подбегает к коровам и поет: «Тра-ля-ля, тра-ля-ля, на дубу поет свинья!» Пусть скачет туда-сюда. Четко следовать хронологии — это не для нее. Ей, несмотря ни на что, в равной мере десять, семнадцать и сорок девять. По документам ей двадцать один, скоро двадцать два. «А мышата просто так на дворе жуют табак!» Все не так — разве это смешно? Она помнит — нет, неверно, этого она не помнит. Не помнит долгую дорогу в город Дедушки-переплетчика. Может быть, там все и началось. Сцена первая. Андреа царапает новую обивку, а Каспер спит: наверное, вообще не собирается вставать сегодня, не хочет видеть, как она боится свадьбы. Не лучшее начало дня.
— Боже мой, вы же еще такие молодые, — говорит Лувиса по телефону, когда Неугомонная Андреа звонит, терзаясь ночными сомнениями, перерастающими в панику, — зачем так спешить?
— Потому что неизвестно, что будет дальше, — отвечает Андреа и в то же мгновение ощущает блаженство во всем теле: «Собрил» растекается сначала по руке, которая держит трубку, потом поднимается к голове, мысли в которой становятся добрее, а потом опускается ко рту, который уверенно, спокойно произносит: — И я буду любить Каспера до конца своих дней.
— Откуда тебе знать?
— И правда, неоткуда, но я же могу надеяться и верить, разве не так? — Она думает о том, как, должно быть, страшно Лувисе. Ей приходится думать, что страшно именно Лувисе, а не ей. Что они не связаны. Иногда — например, сейчас — Андреа вынуждена напоминать себе, что Лувиса — один человек со своим собственным прошлым, а Андреа — другой, взрослый (да-да!) человек, жизнь которого почти не похожа на жизнь Лувисы. Ведь правда, Эва-Бритт?
— Конечно, несомненно, ты должна надеяться и верить, — отвечает Лувиса, и Андреа понимает, что нужно ухватиться за прекрасное здесь и сейчас. Кто знает, а вдруг завтра… вдруг он выйдет на улицу и больше не вернется?
— Я не боюсь. Мы же почти одно целое — я и Каспер. — А в день свадьбы она, черт возьми, будет счастливее, чем когда-либо, счастливее всех на этой вертящейся планете. За исключением Каспера: пусть он будет счастливее нее, если это возможно. Они будут сиять наперегонки, сиять от любви и уверенности: все так, как должно быть. Навеки.
— Только не спеши, — умоляет Лувиса. — Развод — это довольно мучительно.
— Откуда тебе знать? — шипит она в ответ и тут же раскаивается, но не находит в себе сил попросить прощения (вечно просить прощения…). — Неужели мне нельзя просто быть счастливой?
— Прости, — говорит Лувиса, — я ведь желаю тебе самого лучшего.
— А Каспер и есть самый лучший.
Андреа идет в спальню, стягивает одеяло с Каспера, обнажая его лицо. Целует его в лоб, он шевелится во сне. Интересно, что ему снится? Андреа выходит на балкон, смотрит на автостоянку внизу.
Снежный пейзаж, дни после Рождества. Желтый «фольксваген пассат» едет на север, минуя город за городом, которые встречаются все реже. Северные олени у обочины дороги. Девочка Андреа пристегнута к детскому сиденью рядом с Линой-Сагой. Казалось бы, обычная поездка с началом и концом, с легкой усталостью от долгой дороги и слякоти.
Все, кроме Андреа, одеты в черное, у Лувисы усталое лицо, взгляд прикован к обочине. Только что умерла ее мама. Бабушка Андреа. Цель поездки — похороны.
Карл впереди что-то бормочет еле слышно, почти неотличимо от других звуков.
И вдруг…
— Останови машину! Останови машину сейчас же!
Это голос Лувисы. Такой громкий на фоне тишины.
Карл жмет на тормоза. Может быть, пугает северного оленя, и тот убегает в лес. Лувиса открывает дверцу, на ней только черная блуза, юбка и тонкие нейлоновые чулки. Выходит на мороз. Падает в сугроб и плачет, кричит:
— Поезжайте без меня, я не могу… Поезжайте!
Лувиса в сугробе, в траурной одежде.
Карл с девочками ждет в машине. Он ничего не говорит, только ждет — чего? Когда Лувиса придет в себя или когда мир переменится? Когда правда снова станет тайной, а его собственное тело — сильнее, теплее, лучше?
Карл по-прежнему в машине, крепко держит руль. Дрожат ли у него руки? Хочется ли ему выйти и утешить ее, обнять? Можно ли ему? Можно ли обнимать человека, если его гнев так очевиден? Может, ему тоже надо пойти и уткнуться лицом в снег?