— Понятия не имею. Но бесполезно было им что-либо говорить. Они предложили построить специальную часовню и выставить там тело бедняги под стеклянным колпаком, поставив свечи пчелиного воска у него над головой и в ногах. — он взглянул на Джейми, подняв брови. — Ты говорил, что давно не был в Ирландии, и, может быть, не знаешь, что католиков здесь преследуют как уголовников.
— Я могу себе представить, — сказал Джейми, и настоятель криво улыбнулся в ответ.
— Тогда ты понимаешь, как обстоят дела. Взять хотя бы наш монастырь, ему когда-то принадлежало столько земли, что можно было идти по ней полдня. Теперь мы счастливы, что нам оставили земли для огорода, чтобы вырастить несколько кочанов. Что касается отношения правительства и протестантских помещиков, особенно англо-ирландских поселенцев… — его губы сжались. — Самое последнее, что нам здесь было нужно, так это толпы паломников, приходящих сюда, чтобы поклониться ложному святому, покрытому золотом.
— Как вы это пресекли?
— Мы вернули бедолагу обратно в болото, — признался настоятель. — Сомневаюсь, что он был христианином, но я заказал для него специальную мессу, и мы похоронили его с молитвой. Я дал понять, что отослал его драгоценности в Дублин — я действительно отправил туда брошь и рукоять меча — чтобы помешать тем, кто захочет копать снова. Мы ведь не должны направлять людей на путь искушения? Хочешь увидеть чашу?
Сердце Джейми подпрыгнуло, но он кивнул, сохраняя на лице вежливый интерес.
Настоятель поднялся на цыпочки, чтобы снять с крюка у двери связку ключей и поманил Джейми за собой.
Они шли через монастырь, день стоял прекрасный, пчелы гудели в аптечном огороде, который располагался внутри прямоугольника монастырских строений. Воздух был насквозь прогрет солнцем, но Джейми не мог избавиться от ощущения холода, который пронизал его при виде этой черной когтистой руки с кольцом.
— Отец, — выпалил он, — почему вы держите у себя руку?
Настоятель стоял около резной деревянной двери и нащупывал нужный ключ на кольце, но при этих словах обернулся.
— Из-за кольца, — сказал он. — На нем вырезаны руны, и я подумал, может быть, это огамическое письмо. [33]Я не хотел снимать кольцо, потому что тогда раскрошится весь палец. Я собирался сделать рисунок кольца и надписи, чтобы показать специалистам. А потом похоронить руку рядом с телом, — добавил он, найдя нужный ключ. — Просто все никак не найду времени для этого. Ну, наконец… — дверь бесшумно распахнулась на кожаных петлях и запах лука и картофеля всплыл из темных глубин подвала.
На мгновение Джейми задумался, почему для овощей не вырыли погреб, но потом понял, что голод, о котором рассказывал Куинн, еще свеж в памяти ирландцев, и еда могла быть самым ценным, что имелось в монастыре.
На верхней ступени стоял фонарь, Джейми зажег его и начал спускаться вниз вслед за отцом Майклом. Его позабавила практичность настоятеля в выборе тайника для такой ценной вещи; вряд ли кому придет в голову шарить за полками прошлогодних морщинистых яблок размером с коровий глаз.
Вещь была ценная, даже очень, он понял это с первого же взгляда. Чаша напоминала глубокое блюдце и удобно легла в ладонь, когда аббат передал ее Джейми.
К его удивлению, она была сделана из полированной древесины, а не из золота. Покрытая пятнами и потемневшая от пребывания в торфе, но все еще красивая. Дно чаши было покрыто резьбой, а обод украшен полированными драгоценными камнями, закрепленными, по всей видимости, смолой в небольших углублениях.
К нему вернулось то же ощущение, что и в кабинете настоятеля — холода и угрожающего присутствия. Ему это совсем не понравилось, и настоятель заметил.
— Что такое, мо mhic? — тихо спросил он. — Он говорит с тобой?
— Да, пожалуй, — сказал Джейми, пытаясь улыбнуться. — Думаю, он говорит: «Верни меня обратно».
Он передал чашу аббату, подавляя сильное желание вытереть руку о штаны.
— Это зло, как ты думаешь?
— Не могу сказать, отец. Только то, что меня холод пробирает от одного прикосновения к ней. Но, — он сцепил руки за спиной и наклонился вперед, — что это высечено на дне?
— Carraig [34]Мор, я думаю. Длинный камень. — настоятель повернул чашу так, чтобы свет фонаря осветил ее дно. Ледяной холод скользнул вниз по ногам Джейми, и он вздрогнул. Там явно был вырезан камень с расщелиной посередине.
— Отец, — сказал он резко, наконец решившись. — Я должен кое-что вам рассказать. Вы можете меня исповедать?
Они вернулись в комнату отца Майкла, чтобы забрать его столу, затем прошли через овечий выгон в небольшой яблоневый сад, наполненным ароматом цветения и жужжанием пчел. Там они нашли несколько камней, чтобы присесть, и Джейми рассказал, как можно проще, о Куинне, его обещании нового восстания якобитов в Ирландии и идее использовать чашу Короля друидов в борьбе за престол трех королевств для Стюарта.
Настоятель сидел, сжимая концы фиолетовой столы, опустив голову и вслушиваясь. Он не двигался и никак не отвечал, когда Джейми излагал ему план Куинна. Когда Джейми закончил, отец Майкл посмотрел на него.
— Ты пришел, чтобы украсть чашу? — Спросил он довольно небрежно.
— Нет! — Джейми ответил с удивлением, не с обидой; настоятель заметил это и улыбнулся.
— Ну, конечно, нет. — Он сидел на камне, поставив чашу на колено, и рассматривал ее. — «Верни на место», ты сказал?
— Я не знаю, что это за место, отец. — Холодок присутствия исчез, но воспоминание о нем было ярким. — Это он хочет ее обратно, отец, — выпалил он. — Человек из болота.
Зеленые глаза аббата пристально смотрели на Джейми.
— Он говорил с тобой?
— Не словами, нет. Я чувствовал его. Его мысли. Сейчас он ушел.
Настоятель взял чашу и заглянул в нее, его палец поглаживал древнее дерево. Потом он снова поставил ее на колено и, глядя на Джейми, спокойно сказал:
— Ты все сказал мне? Есть что-то еще?
Джейми колебался. Дела Грея нельзя было обсуждать, и они не имели ничего общего с болотным человеком, чашей и всем, что могло касаться аббата. Но зеленые глаза священника упорно глядели на него, добрые и проницательные.
— Это не будет разглашено, ты знаешь мо mhic, — сказал он будничным тоном. — Но я вижу, твоя душа угнетена.
Джейми закрыл глаза, дыхание выходило из него долгим, долгим вздохом.
— Я хочу рассказать, отец, — сказал он. Он поднялся с камня, где сидел и опустился на колени у ног аббата. — Это не грех, отец. Или по большей части не грех. Но это меня беспокоит.
— Расскажи Богу, и облегчи свою душу, человек, — сказал настоятель и, взяв руки Джейми, уложил их на свои костлявые колени, а потом мягко положил свою руку на голову Джейми.
Он рассказал все. Медленно, преодолевая сомнения. Потом быстрее, словно слова начали приходить сами собой. Что хотят от него Греи, и как они заставили его приехать в Ирландию. Как он разрывается между преданностью старой дружбе с Куинном и навязанными ему обязательствами перед Джоном Греем. Запинаясь, с горящим лицом, он рассказал о чувстве Грея к нему, и о том, что произошло между ними в конюшне Хелуотера. И наконец, словно прыгнув с высокой скалы в кипящее море, он рассказал о Вилли. И Джениве.
По его лицу текли слезы, прежде, чем он кончил. Когда Джейми дошел до конца, настоятель мягко провел рукой по его щеке и, погрузив руку в складки одежды, достал большой, изношенный, но почти чистый черный носовой платок, который и вручил Джейми.
— Сядь, мой мальчик, — сказал он. — Отдохни немного, пока я подумаю.
Джейми снова сел на плоский камень, высморкался и вытер лицо. Потрясенный, он чувствовал, как его тревоги уходят из души. Он был в мире с собой, как за несколько дней до Куллодена.
Его ум был совершенно свободен, и он не пытался чем-либо его занять. Он дышал свободно, не чувствуя тяжести в груди. Уже этого одного было достаточно. Хотя, было больше: весеннее солнце вынырнуло из-за облака и согревало его, пчела присела на рукав, уронив несколько крупиц пыльцы, примятая трава, где он стоял на коленях, постепенно поднималась, пахло отдыхом и покоем.
33
Огамическое письмо — письменность древних кельтов и пиктов, употреблявшаяся на территории Ирландии и Великобритании в IV–X вв. н. э. наряду c латиницей и, возможно, являвшаяся тайнописью.