Выбрать главу

После всей этой нервотрепки в Америке я очень хотела снова начать занятия русским языком. Я сообщила об этом Киму и спросила его, когда придет наша учительница. Но Ким ответил, что она занята. Сам он уже бегло разговаривал по-русски. Сидя одна в квартире, я слушала лингафонные пластинки, но без особого подъема. Дело двигалось медленно.

Видя, что мне скучно и грустно, Сергей организовал для меня редакторскую работу по проверке английских переводов русских детских книг. За четыре дня работы мне платили 80 рублей. Я была удручена и разочарована.

По крайней мере, первый раз за все время моего пребывания в Москве мне не было холодно. Я купила себе в Америке теплую шубу и сапоги. Но я все еще мучилась от последствий операции, сделанной год назад. В сильном холоде российской зимы боли стали донимать меня все больше и больше.

Я вернулась из Америки с решением сделать все, чтобы прижиться в России, и расширить круг наших знакомых. Но я уже видела, что на этот раз мне будет еще труднее, чем раньше.

7. ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА

Одним из первых вопросов, которые я задала Киму по возвращении в Россию, было: "Как поживают Маклины?" Они были нашими единственными близкими друзьями, и я привезла им много подарков.

Ким коротко ответил, что Мелинда поехала в Ленинград повидаться со старым другом.

Тогда я сказала, что хотела бы позвонить Дональду. Лицо Кима затуманилось. "Пожалуйста, не звони, - сказал он. - Мы с ним больше не разговариваем. Несколько дней назад мы крепко поругались на даче". Позднее, когда я спросила Кима о причине ссоры, он ответил: "Дональд сказал, что я все еще остался двойным агентом".

Через неделю Мелинда вернулась из Ленинграда, и Ким настоял, чтобы я ей позвонила. Я и сама собиралась это сделать, потому что хотела рассказать ей о подарках, которые для них привезла. Мы договорились встретиться за обедом в "Арагви", одном из лучших московских ресторанов.

По дороге в ресторан мы с Кимом по оплошности вышли из метро не на той станции, и остаток пути нам пришлось пройти пешком. Ким почти бежал по плотному снегу, и я едва за ним успевала.

"Скорее! - покрикивал он через плечо. - Мы опоздаем. Нельзя заставлять ее ждать!"

Но Мелинда ждала. Она оказалась еще более нервозной и напряженной, чем обычно, и я вспомнила, что она вообще не очень хотела идти на этот обед. Потребовалось много уговоров по телефону, в то время как стоявший рядом со мной Ким требовал от меня не сдаваться. Она ничего не рассказывала о таинственном друге, с которым якобы виделась в Ленинграде, и я заподозрила, что она все это выдумала для прикрытия каких-то неприятностей в своей личной жизни.

Я предположила, что ее отношения с Дональдом окончательно зашли в тупик. По дороге домой Ким сказал мне: "Мелинде плохо. Тебе не кажется, что она на пороге нервного срыва? Надо что-то сделать, чтобы ей помочь".

И вот мы начали собираться втроем. Дональд исчез, и я больше никогда его не видела. Он ушел из нашей жизни, чтобы пополнить теневые ряды изгнанников, чьи имена я привыкла слышать, но их самих никогда не встречала.

Теперь, собираясь идти в оперу или на балет, мы всегда приглашали Мелинду. В прежние времена Ким тихо сидел рядом со мной, оставляя на меня все разговоры с Маклинами. Теперь, когда Дональда больше не было, Ким сидел между нами, и я не могла не заметить, что он относился к Мелинде с повышенным вниманием. В гардеробе, перед уходом, он подавал шубу и сапоги сначала ей и только потом мне. Раз или два в неделю он говорил: "Позвони Мелинде и пригласи ее к нам".

Иногда я соглашалась, но иногда говорила: "Почему бы тебе самому не позвонить?"

Ким тоже казался беспокойным и встревоженным. Я не могла поговорить с ним по душам. Как и в последние недели в Бейруте, он нашел убежище в утешительном мире алкоголя. Во время наших выходов в Большой театр он едва мог досидеть до конца первого акта и с объявлением перерыва вскакивал с нетерпеливым: "Хватит уже, пошли отсюда". В любом случае, мы успели пересмотреть все постановки по нескольку раз.

За одну-две недели до рождества мы встретили Мелинду в гостинице "Пекин", где она обычно делала укладку. В этой гостинице был сувенирный магазин, в который я всегда заходила в надежде найти еще одну шкатулку. И вдруг увидела в витрине такую шкатулку с очень симпатичной лисичкой на крышке. Киму шкатулка очень понравилась, но, прежде чем я успела вымолвить слово, Мелинда вошла в магазин, купила шкатулку и преподнесла ее Киму.

Я привезла из Америки массу маленьких подарков - некоторые полезные, некоторые просто забавные,- которые я собиралась дать Мелинде, Сергею и его помощнику Виктору и нашей экономке Анне. По большей части это были вещи недоступные в России. Для Мелинды я привезла искусственные ресницы, а кроме этого, у меня было несколько записных книжек и дюжина брелоков для ключей, сделанных из 50-центовой монеты с изображением Кеннеди. Эти монеты пользовались в России огромным спросом.

В оставшиеся до рождества дни Ким беспрерывно жаловался, что у него не было для меня подарка. Я не обижалась, потому что не хотела никакого подарка, но это был первый случай, когда Киму не хватило воображения, и я почувствовала конец давней и милой традиции празднования всех годовщин, которая превращала в наслаждение совместную жизнь с Кимом. Новый год, годовщина нашей свадьбы, наши дни рождения, годовщина дня нашей встречи -все эти и многие другие даты были поводом для обмена подарками и нежностью. Ким всегда заваливал меня цветами, если их вообще можно было раздобыть. Эти праздники и годовщины были для нас очень важны.

У меня никогда не было такого горького рождества, как в 1964 году. Фактически я была свидетелем крушения наших отношений с Кимом. Я потеряла его в алкогольном тумане. Он не выходил из такого состояния весь праздник, и даже в моменты редкого отрезвления думал о чем-то другом. Я снова вспомнила наши последние месяцы в Бейруте. По наивности я думала, что все его тревоги вызваны работой.

Он одержимо настоял на том, чтобы мы поехали к Маклинам за день до рождества со всеми подарками. Но их едва заметили. Мелинда, страшно возбужденная и совершенно не владеющая собой, едва могла удержать бокал. Она говорила о своей сестре, которую собиралась пригласить из Англии в гости. В это время в дверь позвонили, и в комнату вошла женщина, о которой я много слышала, но никогда не встречалась: недавно овдовевшая Наташа Джонсон. Ее муж был разочарованным шотландцем по имени Арчи Джонсон, который во время войны издавал в Москве газету "Британский союзник" и так и остался здесь жить.

Я всегда хотела с ней познакомиться. Я знала, что она бегло говорила по-английски и вращалась в мире художников, писателей и переводчиков. Но Ким казался несколько обескураженным этим неожиданным визитом, а Мелинда была еще более нервозной, чем обычно. Вскоре мы ушли.

Ким провел все рождество в кровати, напившись до бесчувствия. Подарков для меня не было. Я слонялась по квартире как потерянная. К вечеру начал звонить телефон: вначале это была женщина, явно американка, просившая Кима, но отказавшаяся себя назвать. Потом позвонил мужчина и тоже попросил Кима. Когда я ответила, кажется, на шестой звонок, усталый голос сказал: "Вы, должно быть, Элеонора". Я сказала, что это - я. "Мы никогда не встречались, - сказал он, - но я надеюсь, что как-нибудь встретимся. Я хочу пожелать вам счастливого рождества". Позднее я узнала, что это был Артур Шилдс, пожилой американец, который прожил в России много лет вместе с женой. Этот осторожный зондаж, проведенный в тумане официальности и таинственности, был типичным для моих отношений с "людьми-тенями" из московской общины западных изгнанников. В этот день Мелинда была в доме Шилдсов; Ким тоже их знал; только я была исключена из этого круга. Запой Кима продолжался до самого Нового года.

Раз в несколько дней он приходил в себя и, на час-два, становился обычным Кимом, но затем в его сознании что-то переключалось, и начинались новое пьянство и новая депрессия. Я тщетно пыталась разобраться в причине его поведения: я перебирала в голове весь ход наших отношений и его карьеры, насколько я ее знала. Я не могла понять, что случилось. Его отношения с Сергеем остались неизменными; его работа над мемуарами Лонсдейла продвигалась вперед; русские относились к нему так же заботливо и почтительно, как и всегда. Следовательно, ему нечего было беспокоиться о своей работе. Неужели причиной его несчастья была я?