Тот больше не улыбался. Пальцы в перчатке судорожно оттягивали ворот.
Похоже было, что капитан ему знаком.
Глава четырнадцатая.
Проблема откровенности
Комната была совершенно белая: стены, потолок, занавески, даже оконные стекла замазаны белилами. В высоком кресле сидел рыжий человек со срезанным воротником, с дыркой на месте сорванного с френча ордена, так туго пристегнутый к подголовнику, подлокотникам и ножкам, что не мог пошевелить ни единым членом. Егор смотрел на него и думал, что примерно в таком же состоянии он провел почти месяц. Однако с ним не делали того, через что предстояло пройти рыжеволосому. Что именно это будет, Дорин пока не знал, но заранее настраивал себя на твердость и выдержку.
Кроме него и арестанта в помещении находились шеф, двое охранников и начальник Спецлаборатории доктор Грайворонский, очень приличного вида гражданин в очках и с бородкой. Егору доктор сразу понравился – может, оттого, что был похож на Надиного отца. Вот ведь странная штука: при общении колючий Викентий Кириллович вызывал у Дорина раздражение, а теперь вспоминался с симпатией. Там, в Плющеве, за зеленым забором, был совсем другой мир, очень далекий от настоящей жизни, но такой желанный, бесконечно далекий от того, что должно было сейчас случиться в этой жуткой белой комнате,
– Ну что, Зиновий Борисович? – нетерпеливо спросил Октябрьский. – Время, время!
– Минутку терпения, батенька. – Грайворонский позвякивал чем-то в металлическом ящичке. – Вы бы проверили, в порядке ли ваша адская машина.
Доктор кивнул на магнитофонный аппарат, подготовленный к записи.
Схваченного капитана сначала допросили прямо в квартире. По лестнице его тащили в восемь рук, по узкому коридору волокли за ноги – пришлось только приподнять над телом застреленной Ираиды Петракович.
Пока рыжему совали под нос нашатырь, Егор заглянул через плечо оперативника, который изучал служебное удостоверение, изъятое у арестованного.
Коган Матвей Евсеевич, капитан госбезопасности, Разведупр НКГБ.
Документ был сработан чисто, не подкопаешься: и штамп, и подпись начальника управления кадров – точно такая же, как на корочке у Егора, с характерными завитушками.
– Давно? – вот первое, что спросил шеф, когда рыжий захлопал светло-голубыми глазами.
– Что давно? – облизнул губы «капитан Коган». Не больно-то он был напуган, даже усмехнулся, наглец.
– Давно на Абвер работаешь? Чем они тебя купили, мразь? Какими деньгами? Ведь они твою нацию под корень извести хотят – то ли на остров Мадагаскар сослать, то ли попросту перерезать!
Лишь когда рыжий вдруг заговорил по-немецки, на самом что ни на есть рафинированном хохдойче, Егор поверил, что это и есть Вассер.
– Ошибаетесь, герр генерал, – сказал арестованный. – У нас в Абвере национал-социалистические глупости не в моде. Мы профессионалы и служим Германии, а не ее временным правителям.
– Ах вот как, – перешел на немецкий и шеф. – «У нас в Абвере». Стало быть, вы никакой не Коган, вы подкидыш. Отличный камуфляж, Вассер. И легенда первоклассная. Вы в самом деле профессионалы. Только служите вы все-таки не Германии, а своему сумасшедшему Фюреру. Однако про идеологию мы как-нибудь после подискутируем. А сейчас у меня только один вопрос: когда начало войны? Какого числа?
Вассер слегка поморщился.
– Послушайте, генерал. Вам повезло, что вы меня взяли. Полагаю, по чистой случайности. Меня подвела аккуратность. Решил перед уходом концы зачистить. Глупышка Ираидочка так и не поняла, на кого она работала. Думала, выполняет особо секретное задание по радиоигре с захваченным немецким радистом. Противная была девчонка, но расторопная. И на всё готовая ради карьеры и кое-чего другого. – Он криво улыбнулся, философски пожал плечами. – Но всё это несущественно. Не лезьте, генерал, в большую политику. Доложите о моем аресте Наркому. Разговаривать я буду только с ним.
– Разговаривать будешь со мной и сейчас, – отрезал старший майор по-русски. – Повторяю вопрос: какого числа?
– Ich kann Ihnen nur meinen Dienstgrad sagen, – сухо отчеканил Вассер. – Korvettenkapitan, Abwehr-1. Schluss damit! [13]
– Sie sind hier kein Kriegsgefangener, sondern ein Spion. Und ein Morder noch dazu. Es sollte Ihnen klar sein, dass ich Sie nicht mit Samthandschuhen anfassen werde. [14] – Последнюю фразу Октябрьский произнес с особым нажимом. – Ишь, Гаагскую конвенцию вспомнил.
Абверовец оценивающе посмотрел на него и, кажется, понял, что имеется в виду.
– Да пошел ты, – вполголоса пробормотал он. – Говорить буду только с Наркомом.
Прикрыл веки, и лицо стало неподвижное, будто мертвое.
13
Вам я могу сообщить лишь свое звание. Корветтенкапитан, управление Абвер-1. И точка! (нем.)