— Ну, успокойся, юноша, ты принимаешь всё слишком близко к сердцу, — снисходительно проговорил патриций.
Оттавий покраснел, потом постепенно гнев его обернулся глубоким огорчением.
— Не веришь мне, — сказал он. — Считаешь тщеславным и незрелым… Это верно, я ещё только начинаю, однако хорошо знаю, что должен делать. С высоты своей родословной и с претензией на мудрость ты, наверное, полагаешь наивной горячность, с какой я отстаиваю свои принципы. Моя непримиримость, конечно, заставляет улыбнуться такого человека, как ты, который может себе позволить шутить по поводу более серьёзных вещей…
Патриций слушал с любопытством, не зная, негодовать или хвалить его за такой пыл. Было что-то верное в том, что утверждал этот юноша, и не всякий способен подобным тоном разговаривать с аристократом, который в силах помочь его карьере или, наоборот, загубить её на корню.
— Ты разочаровал меня, знаменитый сенатор, — сурово продолжал Оттавий. — Мне так хотелось познакомиться с тобой после того, что я слышал о тебе от Ремния, Музония, Клувия. Они говорили, что ты жадный до знаний, вдумчивый читатель, интересующийся всеми науками, и я предвкушал удовольствие от встречи с тобой. — Аврелий был невольно польщён. — Однако меня предупреждали о твоём высокомерии, и теперь, познакомившись с тобой, я понимаю, что хотели этим сказать!
Сенатор молча выслушал это замечание. В сущности, это хорошо, что кто-то отваживается хотя бы иногда высказать всё, что думает о нём. И Оттавий, столь далёкий от елейного лицемерия Арриания, наверное, больше всего подходил для того, чтобы произнести эти слова.
— Смелее, я уверен, это ещё не всё, — ответил Аврелий, стоически ожидая худшего. — Столь суровые судьи, конечно, называли меня ещё и пьяницей и распутником…
— О да! — улыбнулся молодой человек. — Представляешь, мне даже посоветовали не подпускать тебя к Лучилле… — с пылом продолжал он, но вдруг осёкся и воскликнул: — Боги мои, я так увлёкся разговором, что даже забыл, что она умерла! — и замолчал, потемнев лицом.
Аврелий опустил руку ему на плечо, пока тот прочищал горло и приходил в себя. При виде горя Оттавия патриций вдруг почувствовал себя ненужным и усталым.
Именно они, эти молодые люди со своим сумасшедшими мечтами, движут миром, а не такие, как он, считающие себя слишком зрелыми, чтобы ещё питать какие-то иллюзии…
— Приходи как-нибудь посмотреть на мою библиотеку, — неожиданно пригласил он Оттавия и удалился, не попрощавшись.
Покинув школу, Аврелий направился на форум Олиторио, где смешался с толпой, которая растекалась от лавки к лавке и заглядывала в термополиум[43], чтобы наскоро перекусить в середине дня.
Когда сенатор проходил мимо стойки, возле которой толпилось особенно много народу, ему показалось, будто он узнал человека, склонившегося над чашей с разбавленным водой вином.
Это оказался тот самый Марций, которому Оттавий недавно сделал выговор. Аврелий тоже встал в очередь и, получив чашу отвратительного вина, постарался оказаться возле неудачливого нотариуса.
— Два acca за эту пакость! — посетовал Аврелий, желая завязать разговор. Но учитель недоверчиво посмотрел на него: он не только помнил, что этот незнакомец долго разговаривал с Оттавием, но сразу же верно оценил стоимость его дорого плаща из коричневой шерсти. Что делал этот тип в жалкой таверне?
— Что скажешь о школе Арриания? — льстиво продолжил патриций. — У меня двое детей, мальчик и девочка, которых пора отправить в школу…
— А зачем такому, как ты, отдавать детей в общественную школу? — удивился нотариус.
— Ну, ведь давно прошли времена, когда Катон Цензор сам воспитывал, растил и даже купал своих детей, — возразил Аврелий.
43
Thermopolium