— Черви Эреба[51] не в силах закрасться в наши тела, но могут порой отравить наши души и ум. И мы, живые, вправе защищаться, поэтому делай что должно, Публий Аврелий Стаций, и пусть боги будут милостивы к нам!
Вернувшись домой, Аврелий продолжал размышлять о талисмане «Лучиллы. Она знал кое-что о тайных учениях Египта, Сирии, Иудеи и загадочных земель по ту сторону Индии: там проповедовались какие-то только им ведомые истины, ходили легенды о необыкновенных событиях, богах, перевоплощавшихся в простых смертных ради спасения мира.
Патриций, хотя и интересовался этими мистическими знаниями, всё же не расставался со своим скептицизмом. «Любое явление, каким бы необычным и исключительным оно ни было, должно иметь рациональное объяснение, возможно, труднодоступное для понимания человека, но всё же у него должна быть реальная причина.
Чудеса, пророчества и заклинания вызывали у Аврелия крайнее недоверие, а также неудержимое желание посмеяться над чудаками, верящими в них. Но одно дело не верить в магию, и другое дело — признать в проколотой иглой фигурке глубокую ненависть, злобное, яростное желание убить.
История с гребнем и надписью на нём в сравнении с этой зловещей угрозой показалась ему мелкой и незначительной. Восковая кукла с именем жертвы на ноге не оставляла сомнений: кто-то настолько ненавидел беззащитную Лу-чиллу, что желал ей смерти!
Причём мужчины, Панеций и Оттавий, оба чрезвычайно заинтересованные в девушке, бурно разговаривали с ней в то злополучное утро…
Погружённый в свои размышления, патриций вошёл в вестибюль, даже не удивившись, что никто не встречает его, но тут же заметил врачевателя Иппаркия, который шёл ему навстречу с благодушной улыбкой и с разорительным, как всегда, счётом.
— Ты ещё здесь? — удивился недовольный Аврелий.
— Я только что осмотрел твоего вольноотпущенника, — сообщил лекарь. — «Печение — десять сестерциев, мазь — восемь сестерциев и один асе, бинты — два acca, успокоительный отвар — два сестерция.
— Боги небесные, разве ты не говорил мне, что Парису только кажется, будто он болен?
— Так оно и есть, господин, но пациент вовсе не он, а бедный Кастор — он оказался несколько потрёпанным после бурной ссоры с очень сердитым менялой…
Выходит, не всё прошло гладко с этим трюком — с фальшивыми монетами. К счастью, у Кастора дублёная шкура…
— Я осмотрел также и девочку в Субуре, как ты просил. Она очень истощена, но с хорошей кормилицей быстро поправится. Прописал ей отвар из трав, но для того, чтобы поить её, нужна бутылочка, поэтому я позволил себе приобрести новую, и очень красивую. Из отличной керамики и выполнена в виде птички: стоит немало, но известно ведь, когда отец готов заплатить… — подмигнул врачеватель с видом заговорщика.
— Однако её отец бедный старьёвщик! — возразил Аврелий.
— Да-да, конечно, как угодно, — ответил Иппаркий, снова подмигнув, — я же только выставил счёт, да ты не беспокойся, я умею держать язык за зубами…
— Видишь ли, я… — хотел было возразить патриций. При всех бедах, что обрушились на него, не хватало ещё только, чтобы ему приписали отцовство Квартиллы! — А Манлий? Можно что-то сделать с его ногой? — спросил он, не собираясь переубеждать врачевателя.
— Нет, к сожалению. Он переболел болезнью Перинто, много веков назад её определил Гиппократ. Она вызывает различные параличи, в том числе и паралич гортани. Некоторые умирают, задохнувшись из-за того, что не могут глотать, а те немногие, кто выживает, остаются калеками. Паралич сработал и здесь, теперь Манлию остаётся только как можно упорнее тренировать повреждённую ногу, — объяснил Иппаркий, покачав головой, и поспешил удалиться, прежде чем кто-нибудь поинтересуется вазой с инжиром, что выглядывала из складок его обширного шерстяного плаща.
— Кастор! — по привычке позвал Аврелий.
Но в ответ на призыв явился Парис и посмотрел на него с молчаливым упрёком.
— Ты в самом деле хочешь, чтобы бедняга вскочил с постели и примчался к тебе после того, как смертельно пострадал, бесстрашно выполняя свой долг?
— А что, ему так плохо? — не поверил хозяин.
— Да он почти при смерти! — ответил Парис, едва ли не рыдая.
— Кастор! — снова позвал патриций, на этот раз виноватым тоном.
Он тихо вошёл в тесную комнатку, и сердце у него сжалось при виде слуги, недвижно распростёртого на груде подушек в окружении нескольких служанок, которые заботливо поправляли их.
На голове необычайно широкая повязка, скрывавшая ужасную рану на правом виске. Тело, претерпевшее столько страданий, было вымыто и покрыто мазями заботливыми девушками, которые теперь беспрестанно прикладывали к его потрескавшимся от жара губам влажную тряпочку.