Устав наблюдать за патрицием, недоверчивый библиотекарь решил, наконец, вмешаться и подошёл к нему.
— Ты уже довольно давно ходишь тут взад и вперёд. Можно узнать, что ищешь? — не слишком учтиво обратился он к нему.
— Мне нужно… — неуверенно заговорил Аврелий, отыскивая в памяти какое-нибудь подходящее название. — «Оды» Баккилида[58], — воскликнул он, наконец, не сомневаясь, что во всём Риме их найдётся не более десяти экземпляров.
Служитель с подозрением посмотрел на него и, прежде чем удалиться, знаком велел своему помощнику заменить его и наблюдать за подозрительным посетителем.
Патриций ускорил свои поиски, которые затруднялись тем, что большинство читателей сидело к нему спиной, и чтобы взглянуть им в лицо, нужно было бы подняться на деревянный балкон, где стоял на страже помощник цербера, который точно не пустит его туда.
Со своего места в конце зала Аврелий видел только колпаки, капюшоны и бритые затылки, которые мало о чём говорили, к тому же злой и чересчур сведущий библиотекарь уже возвратился, держа в руках один из редчайших экземпляров Баккилида.
Патриций притворился, будто споткнулся, и в неловкой попытке удержать равновесие опёрся на ближайший свиток, задев кучу других, лежавших на столе.
— Осторожно, этот папирус Теофраста очень хрупкий! — вскричал цербер, устремляясь к нему, но рулоны уже рассыпались, причём с таким шумом, что примерно тридцать читательских голов сразу же повернулись в одну сторону.
— Извините… — пробормотал сенатор с испуганным видом и в тайне радуясь, что человек, которого он искал, оказался во втором ряду.
— Спорю, что ты сделал это нарочно! — с презрением прорычал служитель, размахивая рулоном. — И после этого я должен доверить такому неуклюжему типу, как ты, редчайшее издание Баккилида?
— Спасибо, но мне он больше не нужен, — смиренно произнёс патриций, спешно направляясь к тому столу, за которым увидел Панеция.
— Такой деревенщине здесь вообще делать нечего, даже входить сюда незачем! — возмутился взбешённый цербер, пока двое читателей покидали читальный зал.
— Какая удача встретить тебя тут! — воскликнул Аврелий, опускаясь рядом с учителем грамматики на мраморную скамью в вестибюле.
— Удача? — переспросил эфесянин и улыбнулся, давая понять, что нисколько не верит в случайность этой встречи.
— Я думал ты в школе, — солгал сенатор.
— Теперь я редко там бываю, — ответил Панеций. — Отныне кто-то другой будет руководить ею, и мне лучше не вмешиваться.
— Оттавий слишком молод, чтобы самому со всем справиться. Твой опыт, конечно, был бы ему полезен.
— У нас слишком разные взгляды на обучение. Я начинаю думать, что, пожалуй, он прав, утверждая, будто я застрял в прошлом и не гожусь для новой школы. Нынешние учителя — нередко случайные люди, которые обязаны своему положению только щедрости некоторых политиков. А учеников, в свою очередь, похоже, только и заботит, что модная капса и красивое стило… Школа нынче уже готова принимать людей, которые не умеют отличить альфу от теты[59]. Как бы то ни было, теперь уже не приходится ничему удивляться. Да и можно ли говорить о серьёзном обучении, если никто не выделяет действительно способных учеников?
— Понимаю твою растерянность, Панеций. И всё же спрос на образование сегодня велик как никогда. Столько людей уже научились читать и писать: слуги, рабы, простые горожане, ремесленники и даже проститутки!
— Однако уровень их познаний крайне низок. И только те, у кого есть деньги, чтобы оплатить частных педагогов, могут подняться до определённых высот. И потому продолжает существовать неравенство, не то неравенство, которое определяется заслугами, а то, которое зависит только от денег. Прежде, если ты в чём-то преуспевал, то мог добиться уважения, даже не имея особых средств…
— Но даже тогда это же удавалось очень немногим! — возразил патриций.
— Когда я приехал из Эфеса, — продолжал Панеций, — я был ревнителем образования и горел святым желанием передать другим свои знания. Я отдал душу и тело школе Арриания, годами жертвовал собой, ставил работу превыше всего, даже собственного достоинства, чего бы оно ни стоило. И теперь я остался у разбитого корыта.
Сенатор слушал Панеция, стараясь понять его, и всё же про себя полагал, что подход эфеся-нина слишком узок. Римом больше не управляла небольшая горстка образованных аристократов, теперь власть принадлежала Цезарю, для которого все граждане были равны. А все, кто относился к классу всадников — торговцы, банкиры, предприниматели, — сейчас имели такое же влияние, что и аристократы из сенаторского сословия.