Аврелий вышел на большую, окружённую колоннами площадь со стороны викус Аргилентум и поспешил подойти к конному памятнику покойного диктатора. Отсюда, укрывшись за ногами могучего мраморного коня, он мог спокойно наблюдать за меняльной лавкой Корвиния, в которой сидел его торговый посредник, проверявший золотые монеты, прежде чем поменять их на сестерции.
Быстро перебирая ауресы, он иногда бросал их на мраморную столешницу, прежде чем одобрить. Любой меняла умел, даже не глядя, отличить фальшивую монету от настоящей, потому что её выдавал звук, с каким она подскакивала на мраморе.
Из своего укрытия Аврелий увидел Помпонию, которая появилась на викус Аргентариус в сопровождении целой свиты служанок и направилась к лавке. Короткий разговор, заверения, и документ о собственности на инсулу[70] перешёл в руки менялы, а Помпония получила несколько сумок с деньгами.
Почти сразу же после этого появился Парис со своим мешочком и был встречен нижайшими поклонами, какими встречают петуха, которого собираются ощипать. Оставив деньги на хранение, Парис подал условный знак Македонию. Старик уже собрался пересечь площадь, как вдруг Николай оставил своё место и поспешил в храм.
«О Геракл, неужели именно сейчас ему вдруг понадобилось помолиться Афродите! Если сразу же не вернётся, наш план рухнет!» — рассердился Аврелий, глядя на высокую дверь храма, за которой исчез меняла.
— Ну слава богу, возвращается. Беги, Маке-доний! — вскоре прошептал он и подал условный сигнал старику.
Дальше, однако, дела пошли не совсем гладко. Николай тянул с решением, словно не слыша униженной просьбы Македония, который притом, что соглашался платить тридцать процентов, предлагал в залог лишь какие-то драгоценности сомнительного происхождения — весьма непростая дилемма для скромного служащего…
Богиня Фортуна между тем была решительно на стороне Аврелия: как раз в тот момент, когда Николай уже готов был распрощаться с Македонием, со стороны Аргилентум появился сам Корвиний — в паланкине и с рабами-глашатаями.
Македоний сумел прекрасно исполнить свою роль, так что Корвиний уступил — ну не смог он отказать верному клиенту, который и без того уже отдал ему свой дом и колумбарий.
Рассыпаясь в благодарностях, Македоний взял деньги из рук банкира на виду у нескольких свидетелей, и тут появился Кастор и завопил:
— Этот человек только что украл у меня драгоценности! — схватил его за шиворот, стал трясти и требовать: — Уже заложил их? Так отдавай теперь деньги! — и неожиданно выхватил у него сумку.
И тут, по расчётам Аврелия, должны были выплыть на свет ауресы Париса, аккуратно помеченные при свидетелях.
Но монеты, которые из неё высыпались, не имели никаких пометок, более того, чуткая рука вполне могла ощутить на ребре грубую шероховатость, словно его скребли напильником…
— О боги Аида! Николай успел подменить мешок! — вскипел Аврелий.
— В храм, быстро! Это единственное место, где он мог провернуть свой фокус! — воскликнул Кастор и бросился бежать.
Возле лавки тем временем поднялась невероятная суматоха: Парис требовал вернуть деньги, Македоний настаивал, чтобы взвесили ауресы, Помпония разрывала контракт и громко скандалила.
Среди всей этой кутерьмы Корвиний, потемнев лицом, старался успокоить клиентов, бросая на Николая убийственные взгляды.
— Дело пошло не совсем так, как мы ожидали, но всё равно поднялся большой шум, — порадовался Аврелий, скрываясь в толпе.
Теперь ему оставалось только обвинить банкира в мошенничестве и получить разрешение на обыск в его доме. Там он надеялся найти какое-нибудь доказательство его связи с делом Лучиллы. Патриций действительно был уверен, что Корвиний где-то прячет тайные счета, свидетельствующие о его тёмных делах. Их изучение могло бы пролить свет на секретные финансовые отношения с семьёй Арриания.
Аврелий задержался на площади в ожидании Кастора, и вскоре к нему подошла радостная Помпония, возбуждённая хорошим исходом затеи.
— Какой жулик этот Корвиний! Спорю, он готов мать родную убить из-за денег! Как бы я порадовалась, если бы его могли судить те несчастные, которых он выбросил на улицу!
— И это ты мне говоришь! — воскликнул сенатор.
— Жаль, что не могу приписать ему смерть Лучиллы, — огорчилась Помония.
— А почему? — удивился Аврелий.
— Утром в день свадьбы я всё время следила за ним, — пояснила матрона.
70
Insulae