Выйдя из своего укрытия, Аврелий увидел, что женщина с вуалью уже дошла до перекрёстка, и, не желая упустить её, поспешил следом, проклиная Кастора, который надел ему на ноги ужасно неудобные калцеусы — сенаторские сапоги, вместо пары лёгких открытых сандалий.
Уже на Соляной дороге патриций случайно задел двух облачённых в тоги пожилых людей, которые осыпали его оскорблениями. Не обращая внимания на их недовольство, он поспешил на главную улицу.
В порванной тунике, обливающийся потом Аврелий с волнением рассматривал пассажиров в повозках и лёгких колясках, которыми сами правили отважнейшие матроны. Увы, нигде не было видно никого, кто хотя бы отдалённо походил на женщину с вуалью.
Рассматривать телеги — только время терять, вдруг понял патриций, ведь в Риме запрещён проезд любому гужевому транспорту, значит, чтобы вернуться в город, таинственная матрона должна воспользоваться паланкином.
Аврелий посмотрел в ту сторону, где стояли закрытые паланкины, между оглоблями которых дремали носильщики в ожидании клиентов. Среди их серых туник нетрудно будет заметить фиолетовый плащ…
Рядом со стоянкой паланкинов находился ветхий лоток с варёными бобами — горсть за половину acca. Аврелий купил мешочек бобов и остановился в ожидании женщины. Ждать пришлось недолго.
Взмах белой руки, отблеск яркой ткани, носильщики вскакивают, фигура в фиолетовом плаще быстро садится в паланкин, стук дверцы, и он закрывается.
Аврелий уже готов был осыпать проклятиями всех бессмертных неба, моря и подземного мира, как вдруг занавеска отодвинулась, и в окне показалось лицо без вуали. Мешочек с бобами упал на землю, а патриций так и остался стоять с открытым от удивления ртом.
У обладательницы фиолетового плаща оказался хорошо знакомый профиль Юнии Иренеи.
Когда паланкин удалился, Аврелий, обуреваемый тысячами вопросов, поспешил обратно на улицу, что вела к дому Панеция.
Глупо было думать, будто Иренея его любовница. Что могла найти в этом уволенном провинциальном учителе знаменитая учёная дама, подруга принцев и властителей? Кроме давней тайной любви к Лучилле, между ними не было больше ничего общего.
Иренея — напористая и отважная вплоть до дерзости, и Панеций — скрытный, замкнутый, способный подолгу вынашивать застарелую злобу, давние разочарования, реальные или воображаемые оскорбления.
Соединять их могла бы только какая-то постыдная тайна, некий груз вины, слишком тяжёлый, чтобы нести его в одиночку. Возможно, убийство.
Аврелий постучал в дверь эфесянина, ещё плохо представляя, что скажет. Он рассчитывал, встретившись с ним лицом к лицу, прочитать на нём затаённое признание, приметы страстей, которые когда-то волновали его ум и, возможно, подтолкнули на преступление.
Панеций, казалось, удивился его появлению, но тем не менее принял вежливо, усадил в таблинуме за стол, на котором лежало множество восковых, испещрённых цифрами дощечек.
Аврелий с любопытством посмотрел на греческие буквы и геометрические фигуры на пугилла-рисе[81].. Выходит, всё же именно научные интересы сближали Юнию Иренею и эфесянина…
Открытие порадовало патриция. Кроме очень большого уважения, которое питал к этой женщине, он был ещё и очарован ею, и только необъяснимое, беспричинное увлечение Камиллой помешало ему строить в отношении неё какие-то серьёзные планы.
Панеций тем временем позвал слугу, чтобы тот освободил стол и принёс хлеб и соль — символы гостеприимства — вместе с корзинкой сухофруктов и двумя чашами горячего вина.
Учёный муж, одетый в простую тунику, казалось, чувствовал себя намного свободнее, встречая гостя таким достойным и скромным образом, чем когда появлялся на публике в безупречно элегантном облачении.
— Ты принимаешь меня как гостя, Панеций, но я пришёл как магистрат, чтобы допросить тебя, — сразу разъяснил Аврелий, ожидая, что он тут же проявит готовность сотрудничать.
Но реакция вольноотпущенника оказалась резкой и неожиданной:
— В таком случае, сенатор, должен сказать, что хоть мне и нечего скрывать, я всё равно не стану отвечать на твои вопросы. Существует немало вещей, которые мне хотелось бы оставить при себе, а ты уже и так проявил даже слишком большое усердие и мастерство, выпытывая из меня признания.
«Нет, так просто ты от меня не отделаешься, — подумал Аврелий. — Согласен, необходимо уважать личную жизнь, но у меня два нераскрытых убийства».
— Помнишь процесс, который затеяла семья Элия против Арриания девять лет назад? — решительно заговорил он.
81
Pugillares