— А мы, австрийцы, нет, — сказал Аншютц. — Мы долго накапливали свой опыт, и события, которые могут произойти, должны быть в центре нашего внимания. В определенном смысле мы, так сказать, европейская колониальная империя, и на протяжении столетия мы учились понимать, чего нам следует ожидать от наших так называемых колоний. Я определенно не ошибаюсь в настроениях рядовых. Нить истории натянулась, война длится слишком долго для наших польских и русинских крестьян. Им не интересно снова завоевывать Сербию. Удивительно, что их сердца были с нами так долго. Они не немцы, которые знают, что наша судьба и судьба Германии связаны с судьбой мира. У них на уме только их собственные галицийские поля и домики. Империя для них больше ничего не значит. Не идея, а клятва связывает их с нами. Они не нарушат клятву, или мы заплатим за это своими жизнями.
— Конечно, — сказал Боттенлаубен, — и я прошу рассчитывать на меня, как если бы я был одним из вас. Не будем больше портить себе настроение такими мыслями.
Похоже, он почувствовал, что его слова причинили нам боль и что эти проблемы совсем не так просто решить, как ему бы хотелось.
— Мы не станем предполагать, — продолжил он, — что кто-либо может пренебречь своим долгом, пока не будет доказано обратное. Пусть же этого не случится! — Он встал. — И давайте больше не будем об этом. Отправим нашего юнкера спать. Он устал, ехал полночи. Барон Кох, сейчас вы отвечаете за строевую подготовку. Будьте готовы, что я позже приду и посмотрю, не будете ли вы снова заниматься девушками вместо рядовых.
Мы отвлеклись от тяжелой темы. Боттенлаубен глянул на нас, выдавил из себя улыбку, поднял палец вверх и сказал, как было принято в нашей армии в старые времена, а он выучил, пока служил с нами:
— Сервиторе![3]
С этими словами он нас отпустил, и при этом приветствии времен Радецкого мы тоже улыбнулись.
Я проспал полуодетым до шести часов, сперва очень крепко, но потом сон стал беспокойным. Снилась поездка в Белград: я приехал, а Реза отказалась меня видеть. Я бродил по коридорам Конака, меня останавливали люди, спрашивали, что я тут делаю, я спорил с ними и сильно нервничал. Я поднял руку, как будто хотел ударить кого-то из них, но вдруг понял, что держу штандарт, держу высоко, а множество рук пытаются его вырвать, они вцепились мне в руку, и тут я проснулся.
Это Антон тряс мою кисть, чтобы разбудить. Я никак не мог стряхнуть с себя сон. Но Антон, не считаясь с этим, сразу завел одну из своих пространных речей. Наверное, он разбудил меня, чтобы ее произнести.
— Господин прапорщик, — начал он, — я знаю!
— Что? — спросил я, совершенно сбитый с толку, и моргнул от света зажженной им свечи. — Что ты знаешь?
— Все! Граф рассказал полковнику, а тот обер-лейтенанту — как бишь его зовут? Кляйн? — а вахмистр в соседнем кабинете полка слышал все и рассказал дежурному. Тот — слуге графа — как бишь зовут этого слугу? А он спросил у меня, правда ли это. Я был в ужасе!
— Почему? — спросил я, убирая волосы со лба.
— Почему?! — воскликнул он.
— Да, почему? Почему ты так распереживался?
— Правда ли, господин прапорщик, что господина прапорщика перевели сюда, потому что господин прапорщик домогался девушки прошлым вечером в театре?
— Черт побери! — воскликнул я и в гневе сел в постели. — Что ты себе позволяешь?!
— Да, позволяю! — причитал он. — Я сразу подумал, что должно было случиться что-то вроде того, предчувствие говорило мне: будь осторожен, он обязательно во что-нибудь влипнет с какой-нибудь молодой дамой.
— Молчать! — закричал я.
Но он не хотел молчать.
— Когда я вспоминаю, — сетовал он, — как ты, прапорщик, сидел у меня на коленях, ты был невинен, как ангел, и играл в игрушки, и у тебя в голове не было ни девиц, ни их опочивален! Но времена меняются, и маленькие дети становятся бабниками.
— А офицерские слуги, — загремел я, — становятся старыми ослами, вот что происходит с офицерскими слугами, и если скажешь еще хоть слово, отправишься куда подальше, понял? Вон! Немедленно! И пришли мне сюда Георга! Марш!
Георгом звали нашего конюха. Антон постоял мгновение в полной оторопи, затем пошел прочь. Когда он уже был на улице, я рассмеялся. Он, несомненно, желал мне добра, даже когда упрекал меня в непристойности. А еще ему не хватало внимания.
Тем временем появился Георг: он ждал меня; вероятно, он слышал нашу ругань из конюшни.
— Лошади отдохнули? — спросил я.
— Так точно, господин прапорщик, — сказал он. — Вам тоже удалось поспать.