Я закрыл за собой дверь. Впервые я остался наедине со штандартом.
Когда его носил Хайстер, я видел штандарт только издали. Теперь его носил я, и все взгляды были обращены ко мне. И вот мы оказались с ним наедине. Но как только я вошел, ленты наверху отлетели назад, как будто он отпрянул от меня, и теперь, хотя здесь больше никого не было, приблизиться к нему стало несравненно труднее, чем когда несешь его перед полком или крепишь в кронштейн. Он подобен женщине, к которой, кажется, легко подойти, но когда подойдешь — понимаешь, насколько она неприступна!
Этот маленький штандарт был во многих руках, но остался так же чист, как в час своего освящения. От золотого наконечника исходили пронзительные лучи, которые извещали всех, что он — знак империи, что он сам, штандарт, святой, имперский, суверенный, несет на себе орла, распростершего свои крылья над Францией, Миланом, над морями, Фландрией, над Зентой и Сланкаменом, Мальплаке, Асперном, Лейпцигом, Кустоццой и Колином. Торжественный аромат священных благовоний[5], сладковатый запах крови побед, горечь лавровых венков все еще таились в складках ткани.
Я медленно подходил к штандарту, но было бесконечно трудно приблизиться к нему. Я нерешительно протянул к нему руки, чтобы не напугать его, словно к благородному дикому животному, с которым еще не знаешь, как себя вести, но мои руки были пусты, я шел с пустыми руками, я больше не мог нести этот флаг перед эскадронами, как мои предшественники. Мои руки были всего лишь руками прапорщика мятежного полка, последнего из бесславных времен. В конце концов я прикоснулся к парче, как будто коснулся локонов невесты, — она была мягкой, как волосы девушки. Сегодня была брачная ночь, но я праздновал ее не с той, с которой обещал встретиться, а с этой, что была чище любой девушки.
На следующий день, 3 ноября, в полдень похоронили погибших.
Бригады сербских крестьян выкопали на кладбище могилы для тех, кто умер в больницах. Мы шли к кладбищу пешком, лил дождь. Позади нас рядовые несли мертвых. По дороге навстречу нам прошли несколько солдат. Еще утром мы слышали звуки марша и отправляющихся эшелонов. На кладбище уже была готова яма в два метра шириной и пять в длину.
Мы клали мертвых друг на друга в два ряда, переложив брезентом. Поверх всех положили тела лейтенанта фон Брёле и прапорщика графа фон Хайстера.
Затем опустили гроб с полковником фон Владимиром, скончавшимся в ту ночь от ран. На гроб сверху положили надгробный покров, который за концы держали Чарбинский, Боттенлаубен, Аншютц и Кляйн.
Гроб поместили между телами Брёле и Хайстера.
Священник прочитал молитву.
Рядовые стояли в мрачном молчании.
Дождь не переставал.
Лязг и скрежет движущихся обозов доносился с дороги за стеной кладбища.
Когда могилу засыпали, взвод под командованием лейтенанта фон Вайса произвел над ней залп.
Возвращаясь с кладбища, мы обнаружили, что дорога в город полностью забита обозами и войсками. Мы шли рядом с ними, и поскольку они двигались медленнее, то мы постепенно обогнали отдельные части. Солдаты выглядели измученными, а лошади были покрыты грязью.
— Какой полк? — спрашивали мы.
В ответ звучали названия самых разных полков. Очевидно, это были беспорядочно перемешанные войска, в основном из славян и венгров, нам встретились также несколько человек из Триеста. На некоторых были плащ-палатки, кто-то шел вообще без вещей. Они их явно потеряли, но большинство все же тащили свои тяжелые ранцы.
Когда мы спрашивали, откуда они, они указывали назад, а когда мы хотели узнать, куда идут, то они указывали куда-то перед собой.
— Были бои? — спросил Аншютц.
Они кивали. Но когда он задал вопрос о том, почему они отступают, то лейтенант, молча бредущий рядом, внезапно сделал какой-то короткий жест и покачал головой. Мы посмотрели на него с удивлением, и он сделал еще один жест.
— Что это значит? — Аншютц спросил его по-французски, но тот не отвечал.
Когда Аншютц повторил свой вопрос, тот ответил по-немецки с акцентом, что не понимает французского. Затем, немного спустя, он пожал плечами, уставился в землю и пошел рядом со своими с трудом плетущимися людьми. Мы посмотрели друг на друга, Чарбинский, закурив, задумчиво смотрел на идущие войска. К тому времени, как мы добрались до города, голова колонны повернула направо, а мы прошли вперед и вернулись в наши школьные апартаменты. Вскоре нас позвали на обед. Чарбинский опять говорил на незначительные темы. В противном случае мы, конечно, снова заговорили бы о вещах, которые действительно нас занимали. Но Чарбинский предотвращал такой ход беседы, всякий раз меняя тему разговора.