«Моя личная жизнь и жизнь и судьба конторы были одно целое», — признавался на склоне лет Владимир Григорьевич. Более того, работа, что очевидно, заслонила ему личную жизнь, а быть может, и заменила ее. Те принципы, которыми он руководствовался в своей инженерной деятельности, Шухов пытался применить, строя свою семью, свой большой дом. А напряжение умственных и физических сил в его работе было большим: «Риск при выполнении заказа исключался. Разрушение конструкции — это не только убытки конторы, но и потеря моего инженерного авторитета, потеря возможности самостоятельного творчества, а значит, конец творческой жизни»[4]{101}. Но жить без творчества он не мог, оно и составляло смысл существования изобретателя.
Все он сумел разложить по полочкам и на работе, и дома, как в буквальном, так и в переносном смысле. Мог взять с закрытыми глазами любую понадобившуюся вещь, книгу, журнал, тетрадь. Как пишет сын Сергей, «во всем у него царил безупречный порядок, во всем чувствовался его творческий дух. Все вещи клались отцом как-то особенно логично, и даже трудно передать ту последовательность и мудрость, с которой он давал место каждой из них»{102}. Скрупулезно все фиксируя и записывая в свои большие тетради мелким убористым почерком, он знал, где и что лежит (почерк, правда, весьма сложный, не очень разборчивый, что по отзывам архивистов препятствует окончательной расшифровке записей изобретателя). Но вот как просчитать верность супруги? Где найти такую универсальную формулу, применяемую во всех случаях жизни? Размышления одолевали Шухова и уж конечно мешали налаженному десятилетиями умственному изобретательскому труду.
Так любовь к жене у Шухова постепенно срослась с ревностью, родив причудливый и довольно распространенный у нас плод мичуринской агробиологии. Нездоровое представление о женской верности приводило к тому, что любые предпринимаемые супругой самостоятельные шаги означали для изобретателя путь к ее возможной измене. Не будем забывать и о разнице в возрасте, что также могло способствовать все чаще проявляющейся с годами подозрительности Шухова в отношении обожаемой Анны Николаевны.
Вот и убеждаемся мы еще раз, что быть супругой гения, гиганта мысли — дело непростое. Всю свою жизнь женщина полностью отдает мужу, в свою очередь, вынужденная подчинить мысли, слова, поступки служению его таланту. Он — главное, а она при нем. Так было и в брачном союзе Софьи Андреевны и Льва Николаевича Толстых. Правда, в этом известном случае жена еще и в буквальном смысле выполняла роль технического персонала, переписывая по пять раз на дню все, что сочинил автор «Войны и мира», руководила издательскими делами. Но жена Шухова не могла же чертить или считать в помощь супругу — это мужское дело. Кстати, Владимир Григорьевич так и считал — «женщина-инженер», что может быть нелепее?
Шухов в отношениях с женой был честен — в этом не возникает сомнений. Дворянская честь была главным мерилом его поступков. Он часто повторял: «С техникой нужно быть честным. За обман она жестоко мстит, разрушается, ломается и не только губит твое доброе имя, но может погубить и людей»{103}. И будучи честным с женой, он требовал от нее подобного. И в этом, кстати, тоже причина ревности.
Далеко не каждая женщина способна нести по жизни такой крест, как жизнь с гением. Вот и дочь инженера Вера на склоне лет признавалась: «Думаю, отец был глубоко несчастлив в личной жизни. Мама, Анна Николаевна, его не понимала, думаю, не могла понять и не хотела. Даже не догадывалась о необходимости «понимания». Они были как две параллельные плоскости. Я считаю, что когда одна из них — это несгибаемость очевидного таланта, щедрого, замечательного, то другая — «земная» трезвость и интересы «гнезда» — должна как бы прогнуться, подстроиться под первую. Да в этом и долг женщины… Впрочем, судить родителей — грех великий, тем более я не могу претендовать на совершенное знание отцовской натуры. Знаю точно: он не хотел ничего доказывать, спорить и потому больше молчал. Уходил в работу, пребывал в ней. Пообедав, поговорив с детьми, шел в кабинет и мог просидеть там ночь напролет, погруженный в свои чертежи, книги, в газеты и журналы. Быть может, одна из причин его феноменальных успехов и его продуктивности заключалась в том, что немалую часть душевной энергии, поневоле не растраченной, он направил в русло своей работы. Я, признаться, не верю, чтобы на одном вдохновении можно было сделать столько, сколько сделано отцом»{104}.
Одиночество — естественное состояние гения, ибо понять его до конца способен только человек, стоящий на одном с ним уровне интеллектуального и художественного развития. Иными словами, у гения должна быть и гениальная в своей сфере жена. Но кто же тогда будет обеспечивать крепкий домашний тыл, если исполненная такого же величия супруга днями напролет пропадает в своей лаборатории? Другое дело, что они вместе творят в этой лаборатории, а рядом бегают их дети, как супруги Пьер и Мария Кюри, лауреаты Нобелевской премии, причем жена — дважды. Так у них еще и дочь Ирен тоже эту премию получила.
Но вряд ли Шухов испытывал потребность в такой жене, как Складовская. Он был самодостаточен, самоотвержен и нуждался прежде всего в крепком семейном тыле. Не чувствуя такового, он нервничал, раздражался, ревновал. Отдушиной для него стали маленькие дети, много детей…
Глава двенадцатая
СКЕЛЕТ В ШКАФУ:
ТАК СКОЛЬКО ЖЕ ДЕТЕЙ
БЫЛО У ШУХОВА?
Начиная разговор о детях Шухова, было бы несправедливым не сказать о том, что тема эта еще в какой-то мере носит характер неразгаданной тайны за семью печатями (достаточно вспомнить, что дочь Ксения родилась еще до венчания супругов Шуховых, что уже обращает на себя внимание). Шутка ли: в разных источниках число детей и их происхождение трактуется по-разному. Так, в книге «Советские инженеры» говорится: «Семья постепенно росла — дочери Ксения и Вера, сыновья Владимир, Сергей, Фавий. Еще один сын умер в младенчестве»{105}. В другой публикации утверждается: «Репрессирован был и приемный сын В. Г. Шухова, человек, которому он дал образование, свою ласку и любовь»{106}.
А вот какие слова дочери Шухова Веры опубликованы в 1990 году: «Фавий… Сергей… другие мои братья… О Владимире говорить не буду — он умер совсем молодым, от туберкулеза, еще при жизни папы. Вот его внук, Федор, порадовал бы деда (если бы он дожил) своими инженерными успехами — стал главным конструктором на сложном производстве, лауреатом Ленинской, Государственной премий и премии Совета министров СССР»{107}. При этом она представлена как «одна из двух дочерей великого инженера, единственная из его шести детей, дожившая до наших дней».
Дочь, как видим, говорит о минимум четырех братьях Шуховых (из его шестерых детей). В то же время упомянутый ею внук Федор Владимирович Шухов (1915 года рождения) никак не мог приходиться сыном скончавшемуся в 1919 году Владимиру Владимировичу Шухову (1898 года рождения), которому в 1915 году было всего 17 лет (хотя иногда дети появляются и в 16 лет, и раньше). Тогда чей же он внук, от какого сына Шухова?
Еще один Шухов — директор фонда «Шуховская башня» Владимир Федорович Шухов рассказывал в 2004 году в интервью ярославской областной газете «Северный край»: «У моего прадеда, Владимира Григорьевича, было пятеро детей. Если брать мою ветвь, то его сын Владимир Владимирович Шухов, мой дед, окончил Императорское московское техническое училище (надо сказать, все Шуховы, за исключением меня, после окончания высшего учебного заведения получали диплом с отличием) и служил по железнодорожной части. Последняя его должность до революции — начальник движения Московско-Киево-Варшавской железной дороги. После революции служил также по железнодорожному ведомству, но судьба у него печальная. Был репрессирован. Это очень большое было дело на железной дороге, по нему проходило порядка четырех тысяч человек»{108}.
4
В исходном файле отсутствуют две страницы и соответственно текст комментариев 101 — 146.