С Наденькой мы все время жили врозь: я у Шуры, она у брата Евг[ения] Я[ковлевича][34]. Как ни странно, Шуру с Лелей[35] я почти не видал. В девять они исчезали на службу, а приходил я всегда к ночи, когда они уже спали. Старался поменьше их стеснять. Леля нервно переутомлена. Постоянный гость для них — сущая мука… Недавно я перебрался на Страстной б[ульвар] к Евг[ению] Я[ковлевичу] (жена его Лена[36] уехала на две недели). Шура с Лелей собираются в месячный отпуск. Только что они приехали домой (пишу у Шуры). Уже взяты билеты на Ростов (потом на море куда-нибудь или в деревню на Сев[ерный] Кавказ). Билеты Шуры на 23 число.
С нашим приездом 1 мая разладилось из-за квартиры, развязка с которой пришлась на май, а также из-за глубокого безденежья. На этом фронте, скажу прямо, скверно. Денег — только на завтрашний обед. Есть ли планы? виды? Конечно есть. Я познакомлю тебя с моими литературными мытарствами. Большой цикл лирики, законченный на днях, после Армрнии[37], не принес мне ни копейки. Напечатать нельзя ничего. (Журналы крехтят и не решаются.) Хвалят много и горячо. Сел я еще за прозу, занятие долгое и кропотливое, — но договоров со мной по той же причине — не заключают и авансов не дают[38]. Все это выяснилось с полуслова. Я вполне примиряюсь с таким положением, ничего никуда не предлагаю, ни о чем нигде не прошу… Главное, папочка, это создать литературные вещи, а куда их поставить, безразлично… Пера я не сложу из-за бытовых пустяков, работать весело и хорошо.
Друзья мои, люди более смелые и с более широкими взглядами, чем издательские завы, сумеют определить меня на службу. Лишь бы квартира удалась. Не исключена также возможность и получения издательских договоров, месячных выдач от Гиза и т. д. Спасибо за справку Гиза (она не та, между прочим: я просил состояние общего счета, а не данный текущий договор, но сейчас уже не к спеху). С 40 % лопается[39]. Отказывают… Надя до последних дней была здорова. Нынче опять начались схватки в кишечнике, тошноты, слабость, похудание… Мама ее В[ера] Як[овлевна] одна-одинешенька в Киеве, голодает, беспомощна… Когда получим квартирку, возьмем и ее к себе. Да всю мебель и утварь оттуда же перевезем. Лишнее продадим. Там еще сохранились остатки хазинской обстановки: кровати, столы, буфет, кастрюли, занавеси, стулья… На перевозку и чтоб Надю послать за мамой нужно рублей 500… Где взять? Уповаю на друзей и благожелателей. Мы здесь не так одиноки, как в Ленинграде. С людьми водимся, к себе пускаем тех, кто нам мил или интересен, и в гости выходим… Итак, в квартирке нашей (а я в нее верю) — три комнаты: твоя, Веры Як[овлевны] и наша с Надей. Там и летом хорошо. Рядом большой парк Армии и Флота…
Впрочем, рано я, дурак, размечтался… Как бы не подвела проклятая периодическая дробь…
Лично я, получив ордер и первые же деньги, моментально перекидываюсь в Ленинград — побыть с тобой и Женей. Танюше[40] привет. Татку[41] целую. Славный ты ей подарил стих. На племянничка хочу поглядеть… Напиши, как Юрик[42] растет… О пятилетке не просто, а глубоко и сильно — при всей старомодности, которую я люблю… Милый папочка, чтобы нам скорее зажить вместе, сделай вот что: упроси Женю выхлопотать мне у Старчикова[43] 40 %… В них спит все наше с тобой скромное богатство… Пиши мне, дорогой папочка, не скучай…
С молчаньем кончаю твой Ося.
[Вторая половина декабря 1932 года]
Дорогой папа!
Прежде всего спасибо за твое замечательное письмо или послание, которое мне дал Шура. Не так давно жил я в Узком[44] с поэтом Сельвинским и говорю ему: получил от отца замечательное письмо, в котором он призывает меня к социалистической перестройке, — и в нем есть места большой силы. А Сельвинский отвечает: если когда-нибудь это будет напечатано, то обратится в слишком сильное оружие против вас самих. Я все более убеждаюсь, что между нами очень много общего именно в интеллектуальном отношении, чего я не понимал, когда был мальчишкой. Это доходит до смешного: я, например, копаюсь, сейчас в естественных науках — в биологии, в теории жизни[45], т. е. повторяю в известном смысле этапы развития своего отца. Кто бы мог это подумать?
37
В марте — апреле 1931 года были написаны или закончены стихотворения: «После полуночи сердце ворует…», «Я скажу тебе с последней прямотой…», «За гремучую доблесть грядущих веков…», «Колют ресницы, в груди прикипела слеза…», «Жил Александр Герцович…», «Ночь на дворе Барская лжа…», «Нет, не спрятаться мне от великой муры…», «Я с дымящей лучиной вхожу…», «Я пью за военные астры…», «Рояль», «Нет, не мигрень, но подай карандашик ментоловый…». В декабре 1930 — январе 1931 года в Ленинграде были написаны стихотворения «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…», «С миром державным я был лишь ребячески связан…» и «Мы с тобой на кухне посидим…». «Арменией» Мандельштам называет 12 стихотворении цикла «Армения» и 8 примыкающих к ним стихотворений, написанных в октябре — ноябре 1930 года в Тифлисе.
38
Имеется в виду «Путешествие в Армению» (закончено в 1932 году, опубликовано в «Звезде», 1933, № 5).
39
По-видимому, речь идет о выплатах по двухтомному собранию сочинений О. Мандельштама в ГИХЛе (договор № 19/Х — см. темпланы на 1932–1933 годы. — ЦГАЛИ, ф. 613. оп. 1. ед. хр. 11. л. 23).
40
Танюша — Татьяна Григорьевна Григорьева (1901–1981), вторая жена Е. Э. Мандельштама, энтомолог.
41
Татка (Наташа) — дочь Е. Э. Мандельштама от первого брака с Надеждой Дмитриевной Дармолатовой (1920–1943); умерла в блокадном Ленинграде.
43
Старчиков А. О (1892–1938) — критик и журналист, с января 1932 года руководитель Ленинградского отделения ГИХЛа. (Сообщено А. А. Морозовым.).
44
Узкое — санаторий, подведомственный Центральной комиссии по улучшению быта ученых (ЦЕКУБУ). Мандельштам отдыхал здесь и раньше, в октябре — ноябре 1928 года.
45
Этот интерес, запечатленный как в стихах, так и в прозе Мандельштама, особенно усилился благодаря знакомству и дружбе с молодым биологом Б. С. Кузиным и его кругом.