Это письмо я пишу на подмосковной станции Переделкино, из дома отдыха Огиза[46], где осенью жил Шура. До этого мы месяц провели в Узком и лишь между тем и другим домом на Тверском бульваре. Нам бы не хотелось возвращаться в Дом Герцена. Сейчас мы книжки свои сложили в сундук и пустили жить у себя Клычкова. Кирпичную полку Надиной постройки разобрали, о чем я очень жалею.
Постройка нового дома неожиданно остановилась. Снаружи все готово: кирпичные стены, окна, а внутри провал: ни потолков, ни перегородок, — ничего. Теперь говорят, что въедем в апреле, в мае. Нам отвели квартиру не в надстройке, а в совершенно новом лучшем здании, но на пятом этаже. Общая площадь — 48 метров — 2 комнаты (33 метра), кухня, ванна и т. д.[47]. При этом из нас выжали еще одну дополнительную тысячу, которую пришлось внести из гонораров ГИХЛа.
9 января кончается наш срок в Переделкине. Сильно пошатнувшееся было в Москве Надино здоровье: резкая худоба, температура, слабость — сейчас восстановилось. Она прибавила 15 ф[унтов] веса, тяготеет к лыжам и конькам. Все это далось нам не легко — с неизбежной помощью сверху[48] — иначе не получили бы ничего, ни Узкого, ни Переделкина. Каждый шаг мой по-прежнему затруднен, и искусственная изоляция продолжается. В декабре я имел два публичных выступления[49], которые организация вынуждена была мне дать, чтобы прекратить нежелательные толки. Эти выступления тщательно оберегались от наплыва широкой публики, но прошли с блеском и силой, которых не предвидели устроители. Результат — обо всем этом ни слова в печати. Все отчеты сняты, стенограммы спрятаны, и лишь несколько вещей напечатаны в Литгазете[50], без всяких комментариев. Вот уже полгода как я продал мои книги в ГИХЛ, получаю за них деньги, но к печатному станку не подвигается[51]. Да еще непосредственно после моей читки ко мне обратился некий импресарио, монопольно устраивающий литературные вечера, с предложением моего вечера в Политехническом музее и повторением в Ленинграде[52]. Этот субъект должен был зайти на следующий день, но смылся и больше о нем ни слуху ни духу. Тем не менее я твердо решил приехать в Ленинград в январе с Надей. Чтобы всех вас повидать и вообще, т[ак] ск[азать], на побывку на родину, без всяких деловых видов. Должен тебе сказать, что все это время мы довольно серьезно помогали Шуре. О более широких планах, если мне позволено их иметь, я расскажу тебе лично, когда приеду. Вот что еще — нельзя ли нам снять на месяц комнату в Ленинграде, по возможности в центре? Очень прошу узнать и поискать, если можно. Деньги вышлю телеграфом как только комната найдется (получаю в начале января). Из этой же получки вышлю тебе.
Целую дорогого папу и всех родных.
Ося.
Как Татя и Юрка? Напишите.
[Приписка Н. Я. Мандельштам]
Милый деда[53]! Я толстею и внезапно обнаружила, что могу читать по-немецки. Когда приеду в Ленинград, буду вашей чтицей. Очень скучаю. Хочу вас видеть.
Целую. Надя. Привет Тане, детям и всем!
12 декабря 1936 г[ода]
Дорогой папочка!
Давно я так не радовался, как получив твою записочку, радовался твоему почерку, твоим словам. Кому другому — а тебе я не хочу жаловаться: мы с тобой старики и понимаем оба, как мало человеку нужно и в чем вообще суть. Больше всего на свете хочу тебя видеть, зову к себе. Но зимой дорога трудная. Боюсь, ты простудишься. Весной — другое дело. Благодари Таню за ее посылку. Все вещи подошли. Я знаю, что они были подобраны с хорошим чувством, как привет… Как твои глаза? Бережешь ли их? Нам с тобой без глаз худо. Я всегда люблю тебе хвастать (старая привычка). И сейчас не могу себя сдержать: во-первых, я пишу стихи[54]. Очень упорно. Сильно и здорово. Знаю им цену, никого не спрашивая; во-вторых, научился читать по-испански[55] (книги взял здесь в университете). Но довольно хвастовства.
Положение наше просто дрянь. Здоровье такое, что в 45 лет я узнаю приметы 85-летнего возраста. Я очень бодрый старик. Недалеко от дома с палочкой и женой могу еще ходить. Так хочу очутиться в твоей комнате с зеленым диваном и нашим шкапчиком[56].
Но скорее ты приедешь ко мне, чем я к тебе. Целую тебя, мой дорогой отец. Обещаю часто писать. Жду твоего письма.
47
Получение ордера и вселение в квартиру в доме в Нащокинском переулке (д. 5 кв. 34) состоялось в июле — августе, а окончательный переезд в ноябре — декабре 1933 года.
49
Имеется в виду вечер Мандельштама в редакции «Литературной газеты» в Дон Герцена 10 ноября 1932 года. По сообщению Н. И. Харджиева, на вечере присутствовало около 30 человек, в том числе Б. Пастернак, В. Шкловский, Б. Эйхенбаум, Д. Мирский, М. Зенкевич, П. Маркиш, В. Тренин. Я. Смеляков, С. Кирсанов, А. Крученых, А. Жаров, М. Левидов, Л. Горнунг.
50
«Литературная газета» напечатала 23 ноября 1932 года три стихотворения Мандельштама: «Ленинград», «Полночь в Москве» и «К немецкой речи».
51
В авторской карточке О. Э. Мандельштама в ГИХЛе значатся договоры: № 243 от 8 сентября 1932 года на книгу «Стихи» и № 313 от 31 января 1933 года на книгу «Избранное» (ЦГАЛИ, ф. 613, оп. 1, ед. хр. 5287, л. 37 об.).
52
Два вечера Мандельштама в Ленинграде состоялись 22 февраля и 2 марта 1933 года (в Доме печати и в Капелле). Вечер Мандельштама в Политехническом музее состоялся 14 марта. Со вступительным словом на нем выступил Б. М. Эйхенбаум (см. «День поэзии 1967». М. 1967, стр. 167–168). 3 апреля вечер Мандельштама состоялся также в московском Клубе художников. (Сообщено Л. В. Горнунгом.)
54
Началом декабря помечено начало работы Мандельштама в Воронеже сразу над несколькими стихотворениями, вошедшими в так называемую «Вторую Воронежскую тетрадь»: «Гудок», «Рождение улыбки», «Мой щегол, я голову закину…», «Когда щегол в воздушной сдобе…», «Ныне день какой-то желторотый…», «Я в сердце века, путь неясен…». «Не у меня, не у тебя, — у них…». К моменту написания письма были завершены лишь «Гудок» и «Когда щегол в воздушной сдобе…».
55
О желании читать испанских поэтов Мандельштам писал также С. Б. Рудакову (ИРЛИ, ф. 803, оп. 1, ед. хр. 15).